Софья - королева данов (СИ)

При ней жил и малолетний Владимир, именно Гунар привез его в Данию, где он и воспитывался по местным традициям.

Вскоре Гунар ещё раз приезжал в Киев и предлагал Ингеборге замужество. Но та отказалась, опасаясь, что этим лишит сына возможности занять датский престол. И к тому же, тогда она лишилась бы всякой поддержки со стороны дяди Ярополка.

Гунар во всём помогал Ингеборге, надеясь на то, что когда Владимир станет королем, и тогда Ингеборга станет его женой. Гунар искренно любил киевскую княжну, это было видно по тому с какой теплотой и нежностью он о ней говорит.

Именно по её просьбе он приезжал на мои смотрины в Менск, но сватовство тогда не состоялось, мой отец посчитал, что ещё слишком рано.

Ингеборги не стало в 1146 году, это была какая-то скоротечная болезнь. Она и её дочь Кристина, жившая с ней, сгорели буквально за несколько дней. Гунар не успел, он приплыл из Дании уже к холмику земли на кладбище монастыря."

"Гунар печально молчал, и мне была понятна его печаль. Во мне она тоже поселилась, я волновалась о Вальдемаре.

И очень тосковала по другу Магнусу.

- Я живу одним Владимиром, он всё что осталось у меня от Ингебёрг...

Я положила руку ему на плечо. пытаясь его поддержать. В его судьбе я увидела своё будущее. Мне казалось, что я повторю путь Ингеборги, а Вальдемар повторит судьбу Гунара. Мы не сможем быть вместе, мы не сможем быть счастливы.

Предать Гунара, который мне поверил, предать брата, ведь моё предательство разрушит его союз с Владимиром, предать Владимира, пусть ещё не мужа, я не смогу.

Они не виноваты, как мне их предать? Меня раздирали сомнения, но поделиться этим я ни с кем не могла.

ГЛАВА 20 ВЫБОР

ГЛАВА 20 ВЫБОР

Дания, Осень 1154 года.

Наступила холодная осень, на датских лугах пожелтела и засохла трава, прошло почти полгода, как я живу здесь[1]. Свыкнутся с местными мне было не просто, это тяжело жить под постоянным присмотром мужчин. Арс и Гунар не спускают с меня глаз, и у меня уже нет детской свободы.

Я не выхожу одна на луг, не могу прогуляться в одиночестве по леску невдалеке.

Но даже не это меня печалит, я с содроганием вспоминаю, вид того самого Владимира, на голове которого был приметный шлем. Будущий муж пугает меня своим суровым видом, мне кажется он громадным и страшным.

Расспросив Гунара, я убеждаюсь, что это он. Шлем этот когда-то надела ему мать, как оберег, он был освещен и намолен в том самом монастыре, недалеко от Киева.

С Гунаром мы сблизились, он был добр ко мне, я чуствовала его поддержку.