Штрафники не кричали «Ура!»

Вместе рубились в Гражданскую.

Хирург разделывал бойца, как тогда дядя Проша — тощую коровью тушу Каждые выходные и праздники дядя Проша приходил к ним в гости со своей супругой. Тетя Зоя, полная женщина с добрым лицом и большими красными бусами на толстой шее, вытаскивала из сумки и торжественно вручала маме что-то небольшое, но податливое, завернутое в холщевую, в темных пятнах, бумагу Мама благодарила, как-то чересчур уж усердно, и отец все говорил дяде Проше: «Спасибо… спасибо…» Там всегда было одно и то же: кусок красного мяса.

Беспомощное тело раненого дергалось, покорно подчиняясь каждому движению рук хирурга. На мертвенно-бледном лице — марлевая тряпка, смоченная эфиром. Наркоз.

II

Хирург отпиливает бойцу левую ногу выше колена.

Лицо доктора тоже скрыто повязкой. Только глаза, красные от хронического недосыпания. В воспаленном ореоле — зрачки, бессмысленно застывшие, остекленевшие. И вся его фигура застыла, будто спит стоя. Как лошадь. Двигаются только руки — залитые кровью механизмы. Вжик-вжик… вжик-вжик…

Наконец что-то тяжело и жутко упало на деревянный настил.

Пока Аникин дожидается своей очереди, он уже два раза слышит характерное звяканье. В этом тоже проявляется раздраженность доктора. Ведь он мог бы положить удаленную руку или голень в ведро аккуратно. Но швыряет нарочно с силой, так, что ручка ведра громко звякает по металлическому ободу. Наверное, таким образом он пытается взбодрить себя.

Санитары приноровились к этому звуку. Они не дожидаются команды хирурга. Аникин предполагает, что они стоят рядом, снаружи палатки. Они тоже все слышат — как на разделочном столе оперируют очередного бойца. Как только ведро звякает, оба заходят в палатку.

III

Сейчас ведро не звякает. Нога отнята по бедро. В ведро не влезет.

— Санитары! — кричит доктор. Даже под повязкой видно, как морщится его лицо.