Штрафники не кричали «Ура!»

Весточку он получил из дома. Из Сталинграда. При эвакуации мать и жену с сынишкой годовалым бомба накрыла. Сам сталинградский был товарищ майор. Сестра ему написала. Она одна выжила из семьи… Как письмо получил, почернел весь, сон потерял… А тут еще контузия эта… Эх, говорил ему — не ходи на переговоры. Фрицы, вишь, запомнили его голову забинтованную. Они ж, гады, на командиров и комиссаров первоочередным охотятся. Вот по бинтам, сволота, его и выцелили.

Кармелюк молчал и курил.

— Товарищ старшина, — тихо произнес Аникин.

— «Не знаю»… Учи вас, малолеток. А ведь ты вроде стреляный воробей, а?… Штрафную прошел… — Глазки старшины вновь сверлили его из-под бровей.

Андрей молчал. Шестым чувством он чувствовал, что волна злобы, вдруг вскипевшая на него в старшине, понемногу ушла.

— Да… отмучился, бедняга… — подытожил Кармелюк, обжигая заскорузлые пальцы обугленным кончиком самокрутки. — Мы с майором от Смоленска топали. Из окружения выходили… Эх, двинули. Проводим командира в последний путь…

Из-за опушки вдруг выскочил солдат.

— Немцы, немцы!… — каким-то безумным тоном заголосил он и пустился бежать мимо.

— А ну стой! — Кармелюк ловким ударом своей тяжелой руки уложил бегущего на пожухлую траву. Перехватив из-под мышки свой ППШ, он бесцеремонно ткнул ноздреватым раструбом автомата задыхавшегося беглеца.

— Ты куда, блоха, скачешь? А ну быстро доложить по форме!… — сурово чеканил Кармелюк. В этот миг несколько мощных разрывов один за другим донеслись с той стороны пролеска.

— Нем… цы… танки про… рвали обо… рону… Там пушки наши… Командира… расчета… убило… Ев… Ев… — боец задыхался, грудь его вздымалась и опадала часто-часто. Он никак не мог выговорить фамилию своего убитого командира.

— А ну назад! — старшина за шиворот, как котенка, поднял щуплого бойца.

Все так же держа беглеца за шиворот, старшина выговаривал, при каждом слове встряхивая его, как мешок с картошкой:

— Где ваши позиции? Говори, где пушка?…

— Там, там… — тараторил боец совсем потерянным голосом. — Сразу за осинником — наш расчет. Метрах в двадцати правее, возле оврага — расчет Могилевича. Вот наш и взвод — весь, ядрена корень, как на ладони. Если бы не овражки эти, осинником поросшие, вообще негде поховаться бы было.