Счастье и тайна

— Но когда-нибудь, наверное, им следовало и приветствовать гостей, — пробормотала я почти про себя.

— Думаю, они были в то время не очень-то гостеприимны и обходились своим обществом.

Когда мы вышли на галерею, Люк стал рассказывать мне о том, кто там изображен. Там был первый сэр Люк, который построил это поместье, — джентльмен свирепого вида в доспехах. Были Томас, Марк, Джон, несколько Мэтью и еще один Люк."

"— Нас всегда называли библейскими именами, — сказал он. — Это характерная черта нашей семьи: Мэтью, Марк, Люк и Джон, Питер, Саймон, все что угодно… даже ангел Габриел.

Я иногда называю его просто ангелом, хотя ему это не очень нравится. Это уж слишком. Более земные имена Марк или Джон были бы лучше. А это сэр Люк. Он умер молодым — прыгнул с балкона в западном крыле.

Я уставилась на молодого человека, изображенного на картине. Все картины были как живые — казалось, еще немного, и у них зашевелятся губы.

— А вот это Джон, — продолжал Люк, — который сто лет спустя решил умереть таким же образом.

Странно, не правда ли? Хотя, я думаю, он просто последовал примеру Люка.

Я отвернулась. Разговор вызывал тяжелое чувство — я сама не знаю почему.

Когда я подошла к портрету женщины в шляпе с пером, как у Гейнсборо, я услышала рядом голос Люка.

— Моя прапрапра…бабушка. Я не очень уверен, сколько нужно этих «пра».

Я шла дальше вдоль галереи.

— А, вот и ваш свекор собственной персоной, — добавил Люк.

На меня смотрел молодой сэр Мэтью. Его струящийся мягкий галстук был верхом элегантности, как и зеленый бархатный жакет.

Здесь у него было просто румяное (а не «винного» оттенка) лицо, глаза побольше, чем сейчас, и я поняла, что не ошиблась, думая, что в свое время он был повесой. Рядом был портрет женщины, его жены, — она была красива: это был хрупкий, изящный тип красоты, лицо ее выражало покорность. Так вот она — мать Габриела, подумала я, которая умерла вскоре после его рождения. А вот и портрет самого Габриела: он выглядел юным и невинным.

— А вы будете рядом, — вставил Люк.

 — Как и остальные, вы попадетесь в этот плен и останетесь на холсте, чтобы через двести лет новая хозяйка дома пришла посмотреть и в свою очередь узнать что-нибудь о вас.

У меня мурашки пробежали по спине, мне захотелось немедленно убежать отсюда — выбраться из дома хоть на полчаса. Все эти разговоры о самоубийствах действовали удручающе.

— Фрайди больше не может терпеть, она просится на прогулку, — сказала я. — Я думаю, мы с ней выйдем сейчас.