Роскошная хищница, или Сожженные мосты

– Самому-то не страшно? – спросила Марина однажды, проснувшись и обнаружив его в кресле напротив.

– В смысле?

– Не страшно – так влипать? Будешь потом с ума сходить, как я после Егора.

Хохол упрямо мотнул головой, отгоняя моментально возникший в комнате призрак Малыша, перебрался на кровать и уткнулся лицом в Маринины колени:

– Я тебя прошу – ну хоть здесь не говори о нем!

– Да, прости... – Она опустила руку ему на затылок и замерла. – Женя... – проговорила она после паузы. – А ведь нам нужно убираться отсюда как можно скорее.

Он поднял голову и удивленно уставился в ее потемневшие глаза:

– Ты о чем, котенок?

– Мне страшно, Женя, – призналась она неожиданно для себя. – Так страшно – если бы ты знал... – Марина закрыла руками лицо и заплакала.

Хохол растерялся: ничто не предвещало, просто разговаривали, и вдруг она опять плачет, разрывая ему сердце слезами. Он встал с кровати, молча поднял Марину на руки и стал ходить по комнате, прижав ее к себе. Коваль понемногу перестала плакать, только всхлипывала, как ребенок, вцепившись пальцами в футболку Хохла.

– Котенок, не надо, не плачь. Мы поживем тут еще денек – и поедем к себе. И больше никогда я не пойду у тебя на поводу, никогда не позволю совершить глупость. – Он сел на край кровати, по-прежнему прижимая Марину к себе. – Будем считать, что наша жизнь началась заново, что не было ничего до этого момента.

– Я не могу... и ты не вправе требовать от меня, чтобы я забыла все, что было в моей жизни до тебя. Я никогда не выброшу из памяти то, что пережила.

Хохол вздохнул:

– Опять ты об этом? Ведь мы договаривались – не напоминай.

– Что бы ты ни думал, но Егор – мой муж, большой кусок моей жизни. – Она освободилась от Женькиных рук и встала. – Понимаешь? Такой большой кусок, что его не выбросишь. Я люблю тебя, я благодарна тебе за все, но не требуй невозможного, Женя...

– Вот опять – твое «люблю» всегда идет в связке со словом «благодарна». Это не одно и то же.

Марина отвернулась к окну и промолчала.

Но Женька всегда стремился разделить чувство благодарности и любовь. Первое он считал обременительным, а второе – почти святым, только к Коваль испытывал такое чувство, только ей говорил нежные слова.

Он тяжело поднялся с кровати, подошел к Марине и обнял ее, поцеловал в макушку.