Рябиновый мед. Августина

Артем крепко взял ее за руку.

— Не бойся, Артем, я не упаду в обморок. Делай, что нужно.

Сколько прошло времени? Может, час, может, больше. Ей велели лежать, потому что крови взяли много.

Ася осталась на кушетке и видела все, что происходит за ширмой. Видела, как устанавливают штативы с физраствором, как хирург колдует, зашивая, словно куклу, безвольное тело Вознесенского. Но оно дышит. Дыхание это прерывисто, трудно, неровно.

Ася, как заклинание, повторяла, следя за ирреальным теневым действом: «Дыши, дыши!»"

"И потом, когда в палатку просочился рассвет и тени от лампы стали синими, она повторяла, глядя на профиль, отпечатанный на белой ширме:

— Дыши.

Чтобы ненароком не заснуть от слабости, то и дело щипала себя за руку. Ей казалось: засни она, и Вознесенский бросит дышать. Ася была уверена, что только ее волевое усилие заставляет его легкие вбирать и выбрасывать воздух.

— Дыши, Вознесенский, дыши…

Вошел санитар и потушил лампу. Тени исчезли.

Весной 1928 года ожившее было за годы НЭПа хозяйство Кругловых претерпевало новую катастрофу.

В день, когда Маша собралась навестить родителей своей подруги Сони, со двора Кругловых уводили лошадей.

Возле дома толпились любопытные — всем было интересно, как поведет себя Круглов, крутой нрав которого был хорошо известен в Останкове. Не скрывал Данила Фролович и своего отношения к колхозам.

— Кто вступает в колхоз? — говорил он. — Потомственные лодыри! Им терять-то нечего.

И вот дошла очередь и до добра Кругловых.

Ворота были распахнуты настежь, несколько молодых парней из колхоза тянули за поводья лошадей, нарочно не замечая стоящих во дворе хозяев.

Старшие сыновья Кругловых топтались у конюшни, угрюмо наблюдая за происходящим. Тетка Варвара краем передника утирала слезы, глядя из кухни во двор через окно. Обе снохи с младенцами на руках с крыльца созерцали сцену «изъятия живности в пользу колхоза».

С заднего двора раздавались удары топора и звуки раскалываемой звонкой древесины — Данила Фролыч намеренно не показывался на глаза властям. Спокойно видеть такое беззаконие он не мог.

Маша остановилась у ворот, ожидая, когда уведут лошадей. Но одна норовистая лошадка, видимо, самая молоденькая, встала как вкопанная, и седоку никак не удавалось стронуть ее с места. Он бил ее пятками, дергал поводья, все было зря. Парень краснел и злился.