Рябиновый мед. Августина

Он был на своей земле, и весь пейзаж — горы, высокие узкие тополя позади, поле тюльпанов вдалеке, — все это подходило к его диковатому восточному образу и будто бы поддерживало его.

— Ваша власть недолгая, — сказал он. — Народ не станет терпеть иноверцев. Вас все равно перебьют.

— Ну этого ты уже не увидишь, Исламбек, — громко сказал командир. Сказанное больше предназначалось красноармейцам. Исламбека было не переубедить.

— За меня отомстят, — ответил он.

— Жаль мне тебя, — покачал головой командир.

На это арестованный негромко огрызнулся по-своему и гортанно засмеялся.

Асе было неприятно смотреть на пленного, но она не могла оторвать глаз от него. Было что-то зловеще-притягательное в горящем взгляде, от которого веяло ненавистью. И только заметив у дальних палаток Вознесенского, Ася отступила и, отвернувшись, пошла навстречу мужу. Она не могла избавиться от мысли, что Исламбек какими-то нитями теперь связан с ней, с ее сыном, с ее мужем.

— Вознесенский, его убьют? — спросила она вечером, когда они, по своему обыкновению, гуляли по городу.

— Да.

— Я не хочу. Я не хочу, чтобы его расстреляли. Лучше бы ты дал ему уйти за кордон!

— Что ты такое говоришь, Ася? Он никогда не уйдет, не отступится.

— Мне страшно, — призналась она. — Кровь за кровь… У меня такое ощущение, что его смерть принесет нам новые несчастья.

— Я вижу, ты засиделась дома. Стала рассуждать как аристократка. Суеверной сделалась… Нам в часть нужна стенографистка. Пойдешь?

— Пойду! — не задумываясь, ответила Ася.

Между тем Бухара жила своей вековечной жизнью.

Стало прохладно. Но разве прохладу туркестанской осени сравнишь с погодой хотя бы ярославского сентября? Вознесенские скучали по родным местам, но знали — не скоро Алексея переведут в Россию. Неспокойно было в Бухаре.

***

Ася стала работать в части у мужа стенографисткой. Научилась быстро записывать и печатать на машинке.