Рябиновый мед. Августина

— Радуюсь, — серьезно ответил Вознесенский. — Ты понимаешь, силы у нас неравны. Им из-за бугра оружие переправляют, их поддерживают. А мы их голыми руками ловим. Нам во сто крат тяжелее, чем им.

Его глаза блестели в темноте. Она колебалась — сказать ли о сегодняшней встрече с Исламбеком? Нет, он рассердится. Станет ругаться. А еще хуже — замолчит.

В арыке звонко журчала вода, с минаретов протяжно кричали муэдзины. Где-то неподалеку скрипела арба, шаркая боками о глиняные заборы узкой улочки. Асе казалось, что страх отошел, растворился в поэзии восточного вечера.

Она поднялась с подушек и подошла к перилам. Воздух становился чуть прохладнее. Ветерок щекотал ноги под легким платьем. «Нет, не скажу. Пусть порадуется своей удаче».

— Как хорошо, Алешка, — тихо проговорила она и следом ощутила легкий удар в грудь — будто шишкой бросили, коротко приглушенно охнула — на светлой ткани, казавшейся в сумерках абсолютно белой, сидел огромный черный мохнатый паук. Его пушистые лапы, обхватив Асину грудь, образовали почти ровную окружность величиной с кулак.

— Тарантул, — тихо сказал Алексей. — Не двигайся.

Ася замерла — стояла, не в силах отделаться от ощущения, что ядовитый паук смотрит ей прямо в глаза.

— Не двигайся и молчи, — так же тихо повторил муж. Он приблизился, обхватил паука пальцами сверху и резким коротким движением выбросил его за забор.

Это было напоминание. Это была точка в сегодняшнем дне, поставленная Востоком. Восток желал, чтобы она боялась, чтобы дрожала.

Но он не знал, наверное, что русскую женщину не так просто запугать.

Хотя Ася ничего не сказала мужу о сегодняшнем происшествии, Вознесенский видел, что жена напряжена, и полагал, что виной ее состояния — злосчастный паук.

Ночью, когда дом уснул и они вдвоем курили на террасе, он предупредил:

— Причина в твоем светлом платье. Пауки любят белое, запомни.

— Мы его сейчас снимем, — заговорщически проговорила Ася, глядя в его глаза цвета речной обнорской гальки.

Она взяла мужа за руку и повела в дом. Там на толстых курпачах Зульфии они самозабвенно предались любви. Платье валялось на полу, переплетясь с пропыленной гимнастеркой. Тяжелое, срывающееся дыхание Вознесенского наполняло душную комнату, сливалось с тяжелым беспокойным дыханием восточной ночи. А в переулках ветер поднимал пыльные маленькие смерчи, с горных рек с шумом стремительно бежала вода и падала, разбиваясь о камни в миллионы брызг.