Рябиновый мед. Августина

Мне грустно…

— Вон оно что…

Вознесенский приблизил лицо, потерся щекой о ее щеку. Потом подхватил на руки, вынес из банного закутка, Они оказались в сенном сарае, где в углу, в своем загоне, стояла коза. Вознесенский огляделся и… уложил свой сверток на ворох душистой травы.

— Что ты собираешься делать, Вознесенский?

— Комиссар Вознесенский собирается доказать своей жене, что она для него не бездушный предмет!

— Я пошутила! — поспешно заверила Ася, завернутая как кокон, не чувствуя никакого расположения к тому, на что намекал Алексей.

— Вот именно, — говорил он, разматывая простыню, — не отвлекай меня на посторонние разговоры.

Они обнимались, а коза неодобрительно смотрела на них из своего угла. Его руки были сильными и уверенными, и под их настойчивыми прикосновениями Ася начинала ощущать себя иначе. Она оживала, она томилась, она хотела большего. Она обхватила его руками, а затем и ногами. Они оба зарылись в сено.

— Теперь тебе не грустно?

— Уже не грустно, но еще не весело…

— Ах так? Ну, держись…

Когда они наконец выбрались из сарая, стояла тихая южная ночь. Звезды висели низко, мерцали и переливались. Белые хатки отбрасывали синие тени. Спелой дыней покоилась средь веток луна. И стояла такая тишь, что звенело в ушах.

Они стояли под абрикосовым деревом, завернутые в одну простыню.

— Знаешь, — сказал Вознесенский, — иногда мне кажется, что жизнь — это жестокая игра.

— Да! — отозвалась Ася. — Именно так, как ты сказал — одновременно: и жестокая игра, и прекрасная сказка. Как это верно…

— Знаешь, почему меня назначили комиссаром?

— Почему же?

— Я умею убедительно говорить.

— Ах ты, хвастун!

***

Вместе с силами после тяжелой болезни к Асе стремительно возвращался интерес к жизни. Она вдохновенно занялась обустройством своего гнезда — без устали стирала, крахмалила и разглаживала тяжеленным чугунным утюгом занавески, белье, салфетки и скатерки.