Рябиновый мед. Августина

И горе матери, и боль отца, и отчаяние Сонечки Кругловой — все это он охватил разом, чувствуя за всех и понимая, что, при всей нелепости ситуации, никто ничего не может изменить и ему сейчас никто не в силах помочь, разве что ангел-хранитель. — Этого куда? — спросил солдат. Спросил негромко, но Владимир услышал. — Отведи в лесок и… в расход."

"Эта короткая фраза ничего не добавила к силе того, что он чувствовал сейчас, лишь что-то оборвала. Словно с нее начиналось уже нечто другое, более важное.

Сейчас его поведут, и дуло винтовки будет смотреть в спину… А потом для него настанет что-то другое, а здесь все останется как было, только уже без него.

 — Пошли, — буркнул солдат, и они направились мимо слепых темных домов, мимо черных силуэтов рябин и черемух в палисадниках. И Владимиру приходили такие странные мысли, что вот — и станция называется Пречистое, и последний день он провел не с кем-нибудь, а с деревенским батюшкой, и что жизнь, испытывая, напоминает ему, что он не один сейчас. Неужели — все? И это — прощание? Только бы в последний момент не сломаться, не заплакать, не попросить… Этого Владимир боялся больше всего. Поэтому он не заговаривал с солдатом, не просил закурить. А впереди темнел лес. Как знакомы эти места. Сейчас прямо лесом, лесом, и дальше — Любим…

Когда кончились дома и конвоир с арестованным вышли на открытое место перед тем, где начаться лесу, вдруг подумалось: а если побежать? Прыгнуть в сторону, потом бежать, петляя… Но руки связаны — шансов мало… Мысль, допущенная в голову, бешено застучала в висках, и одновременно остро, всем существом Вознесенский понял, как хочет жить.

Запахи близкого смешанного леса, травы, реки властно и неумолимо врезались в сознание, будоражили и звали. Еще только вчера ночью он обладал прекрасной девушкой, которая любила его, а сегодня его тело будет лежать среди кустов, никчемное, брошенное на растерзание волкам и воронам.

— Стой! — вдруг остановил его солдат. Владимир понял, что момент упущен.

— Ты из каких Вознесенских? Не любимский ли?

— Батюшки отца Сергия старший сын. А ты… земляк? — Маленькая надежда светлячком блеснула в темноте.

— Да вроде… Володька, что ли? Звонарь троицкий?

У Владимира горло перекрыло. Он не смог ответить, только кивнул.

— Я пацаном к тебе звонить бегал на Пасху, — разулыбался вдруг солдат. — Батюшка твой всем трезвонить позволял в праздник, не то что в соборе… Повернись-ко.

Солдат разрезал штыком веревки.