Последняя из рода. Скованные судьбой.

— Да, — прочистив горло, Талила вновь поднесла бурдюк с водой к губам. Напившись, она посмотрела на полководца. — Ступай к самураям. Я постою немного и присоединюсь к вам.

На мгновение Осака заколебался. Он даже хотел что-то сказать, но передумал. Коротко кивнув, развернулся и, широко отмахивая рукой, зашагал прочь. Посмотрев ему в спину, Талила отвернулась и вздохнула. Желание обхватить себя за плечи было нестерпимым, но она не могла себе этого позволить.

— Если я не возьму под контроль свою магию, я буду бесполезна для Мамору.

Она не знала, что с ней творилось, но знала, что должна как можно скорее разобраться. И попытаться исправить, пока не стало слишком поздно. Сосредоточившись, Талила вызвала небольшой огонек прямо по центру ладони и долго смотрела на него не отрываясь.

Если бы она была сильнее, им не были бы нужны союзники. Им никто не был бы нужен, если бы одним взмахом руки она могла уничтожить императорский дворец, спалив его дотла.

Тряхнув головой, она бросила последний взгляд на зеленые поля и направилась вслед за полководцем Осакой.

Но то, что случилось, она не могла уже изменить и потому постаралась придать себе как можно более спокойный, уверенный вид. Талила подошла к своей кобыле, поводья которой удерживал Осака, и легко забралась в седло.

— Уезжаем, — коротко велела она, и войско тронулось в путь.

В следующие три дня им попадались лишь небольшие поселения, в которых жили трудившиеся на полях крестьяне. Талила вызубрила наизусть карту этих земель и потому не тревожилась. Она знала, что им предстоит еще день, а может, и целых два, прежде чем они покинут владения господина Тадамори.

Сперва они остерегались погони и направляли дозорных во все стороны, чтобы не дать застать себя врасплох. Но время шло, а на горизонте ничего не менялось.

Они двигались медленнее, чем хотелось бы Талиле, и причиной тому была она сама. Дым, которым она надышалась, казалось, успел отправить ей все нутро, потому что тошнило ее теперь по несколько раз в день. Им приходилось останавливаться каждый раз, и вместо привычных одной-двух остановок от рассвета до заката они делали до десяти.