Последняя из рода. Скованные судьбой.

— сорванным голосом начал было Мамору, чувствуя, что очень скоро она переступит ту грань, после которой уже не будет возврата.

— Молчи, — приказала она строго. — Молчи, пока ничего не испортил.

И потянула на себя ткань, заставив его снять рубашку.

Талила уже видела его обнаженным по пояс. Когда Мамору лежал в жесточайшей лихорадке из-за того, что она выжгла его печать.

Но сейчас все ощущалось совсем иначе. У нее перехватило дыхание, когда рубашка скользнула рядом с ним на футон. Она была чуть ниже его ростом, и ее глаза смотрели на его напряженную шею.

Она заметила, как его дыхание сбилось, когда ее взгляд скользнул ниже. Линии его тела были знакомы ей по лихорадочным ночам, когда она обтирала его влажной тканью, отчаянно надеясь, что он выживет. Тогда его кожа была обжигающе горячей, грудь поднималась тяжело и неровно, а губы шептали непонятные слова сквозь жар.

Но сейчас всё было по-другому.

С трудом сглотнув, она подняла голову и посмотрела Мамору в глаза.

Он сидел неподвижно, упираясь ладонями в бедра, и только явственно проступившие, окаменевшие мышцы выдавали его внутреннее состояние.

— Твоя печать, — сказал он тихо.

— Что?.. — она даже не поняла, о чем он говорил, и тряхнула головой.

— Та, что на плече у тебя.

Брови Талилы взлетели вверх, и она дернулась, и резко повернулась, словно могла увидеть свою лопатку. Когда она вновь посмотрела на Мамору, кончики ее ушей пылали.

— Ты знаешь, что будет, — от мягкости его голоса ей захотелось расплакаться.

— Какая разница. Ты уже приказываешь меня. А я подчиняюсь.

Талила коснулась его плеча, пальцы медленно прошлись по старым шрамам. Он не пошевелился, но его дыхание стало глубже, словно он сдерживал себя. Она провела рукой выше, по его шее, почувствовала, как напряглись мышцы под ее ладонью.

И тогда Мамору подался вперед, словно только этого и ждал. Она знала, что пути назад нет.

Только жар, исходящий от его тела, от его рук, от его губ, которые теперь спускались к ее ключицам, оставляя горячие следы на коже. Он двигался медленно, осторожно, словно боялся спугнуть ее или дать волю тому, что держал внутри слишком долго.