Последняя из рода. Скованные судьбой.

Она была скрыта от посторонних глаз, и оставалось надеяться, что стражники не захотят ее исследовать.

Самураи из ее отряда едва успели спрятаться, когда от дороги до нее донеслось громкое ржание и топот копыт. Стражники, которых она ждала, наконец прибыли.

Талила взмахнула ладонью, позволив пламени потанцевать на кончиках пальцев, и посмотрела на Сабуро, лицо которого по цвету сравнялось с рисовым зернышком.

— Только посмей… — мрачно изрекла она, не став заканчивать угрозу.

Воображение испуганного мужчины лучше всяких слов нарисует ему в голове его скорбный конец.

Они поспешно вернулись в дом, Сабуро занял место за столом, а Талила скромно устроилась в уголке но так, чтобы он видел ее, а она — его.

Она была хладнокровной и спокойной все это время, но сейчас, услышав шум чужих шагов, почувствовала, как сердце рухнуло в пятки. Дурное предчувствие осело на языке липкой горечью. Она знала это чувство. Она испытывала его неоднократно. И ни разу еще оно ее не обмануло."

"Следом за ним всегда приходила беда.

Стражников было полторы дюжины. Наверное, ее и Такахиро посчитали особо опасными, раз бросили столько человек на поимку всего лишь двоих.

Пока Сабуро лебезил перед ними и растекался в фальшивом почтении, Талила стояла, согнувшись в поклоне. Ей повезло: прибывшие самураи говорили в основном с хозяином постоялого двора, а на нее, одетую в куртку и штаны скромного прислужника, даже не смотрели.

— Покажи-ка нам свои записи, почтенный, — велел Сабуро мужчина, который возглавлял стражников.

Талила еще не видела его лица, но вот его голос ей не нравился.

— Конечно, конечно, господин, — тотчас залебезил Сабуро и протянул ему свиток.

— Что это? — спросил самурай, указав на самый край: там чернилами были залиты имена Талилы и ее спутников.

Никакого другого способа быстро подправить записи они не придумали.

— Прости мои неловкие руки, господин, — отозвался Сабуро. — Пролил накануне и все недосуг переписать...

Талила затаила дыхание. Проклятый балабол!

— Накануне? — конечно же, главарь ухватился за это слово. Он ведь не был дураком. — Чернила до конца не просохли.

Он ничего не спросил, ничего не потребовал. Лишь высказал свои мысли и впился в хозяина постоялого двора требовательным взглядом. А тот занервничал, запаниковал.