Последняя из рода. Скованные судьбой.

Когда они задвинули деревянные створки в отведенной им комнатушке, самурай еще долго стоял неподвижно, прислушиваясь к звукам снаружи. Затем он повернулся к Талиле, и его лицо выражало глубочайшую степень обеспокоенности.

— Мы должны как можно скорее покинуть этот город, госпожа, — прошептал Такахиро одними губами. — Здесь опасно."

"— Да, — Талила согласно прикрыла глаза. — И мы не задержимся здесь дольше необходимого.

Пока Такахиро устраивал им ночлег и расстилал футоны — в двух противоположных концах комнаты — она размышляла о том, что они услышали.

Она и представить не могла, во сколько подобное обошлось казне.

«Лучше бы тратил деньги на войну», — фыркнула она раздраженно.

Пустил ли Император по их следу убийц? Очень и очень вероятно.

Талила вздохнула. Оставаться в городе было опасно, здесь она не соврала, когда согласилась с Такахиро. Но... Но она должна была выяснить как можно больше перед тем, как они направятся в гарнизон.

Мамору намеревался развязать против брата войну. Он уже это сделал. И они должны быть готовы ко всему, что грядет. Ко всему, что последует за их решениями.

Не думать о муже в течение дня оказалось легче, чем она ожидала. Но сейчас, лежа в темноте и вслушиваясь в ровном дыхание Такахиро, Талила вновь почувствовала то самое жжение в груди. Словно внутри нее появилась пустота, которую ничего не могло заполнить.

***

На следующее утро, разделившись, они выбрались в город. Отряд разбился на несколько групп по два-три человека, и Талилу, конечно же, вызвался сопровождать Такахиро. Они оплатили еще одну ночь на постоялом дворе и отправились к центральной площади, где обычно находились торговые ряды. Более подходящего места для подслушивания сплетен было не найти.

Шагая по узким улочкам, Талила чувствовала себя неуютно. Она заплела на мужской манер волосы и, благодаря мечу и одежде, могла сойти за хрупкого юношу.

Но с самого утра у нее появилось ощущение тяжелого, давящего взгляда в затылок. Она оборачивалась уже множество раз и ни разу не замечала ничего и никого подозрительного. Но чувство, что кто-то испепеляет ее макушку ненавистью, никак не отпускало.