Почти счастливые женщины

Он очень старался помочь своему Галчонку, хотя с его руками (как говаривала Софья, «руки из жопы растут, сиди и не рыпайся») – это было непросто. Руки и вправду всегда были неловкими. А уж теперь, с этим чертовым Паркинсоном…

Галочка его прогоняла:

– Лева, поставь веник на место! Левушка, кастрюлю тебе не отмыть, и не старайся!

Ни про какой сценарий разговора не было – его дрожавшие руки и ее правая, полумертвая.

После долгого и упорного, до скандалов, Галочкиного сопротивления наняли домработницу.

А в августе уехали в Плес, в санаторий.

– Мы еще поживем, родная, – шептал Лев Николаевич, обнимая Галину по ночам. – Еще поживем, любимая! Ты же мне веришь?

Галочка, уткнувшись лицом в его плечо, сладко посапывала.

– Спокойной ночи, – шептал он, осторожно целуя пухлое, рыхлое плечо. – Спокойной ночи, любимая.

Галина Ивановна умерла через три года – в одну минуту, слава богу, без мучений.

– А можно… не вскрывать? – тихо спросил он.

– Положено. Скончалась-то дома, – равнодушно ответил доктор. – Такие правила. А вам-то что? Пусть вскрывают. По протоколу.

– Справку выписал? – Добрынин поднял на него глаза.

Тот кивнул.

– Ну и давай, лепила! Вали.

Откуда всплыли эти слова? Откуда? Сто лет он не слышал их и никогда не произносил.

Да и какая разница? Теперь у него не было Галочки.

А значит, и кончилась жизнь.

О Галочке он мог говорить бесконечно, об их любви и счастливой жизни. Про сына не сказал Але ни слова. Боль? Чувство вины?

Анну он почти не помнил, все было тогда сумбурно и плохо, все падало в пропасть. И как невестка ушла, прихватив ребенка, он, считай, не заметил. Кажется, его тогда вообще не было дома. И снова говорил о покойной жене, об их любви, о счастливых годах. Плакал. Но на жизнь не жаловался.

Просидели они долго, до самого вечера.

Провожая Алю, Лев Николаевич спросил:

– Ну что? Еще раз увижу тебя?

– Почему «еще раз»? – удивилась Аля. – Буду приезжать часто. Если вы, конечно, не против.