По следу кровавого доктора

Юнкера куда-то попрятались, женский батальон смерти Марии Бочкаревой убыл в баню. Спросить дорогу было не у кого. Насилу нашли.

«Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время!» — написал потом об этом Владимир Маяковский.

Отец никогда не говорил, что дезертировал из армии. Но факт. Он примчался на Васильевский остров в шинели с погонами фельдфебеля, красным бантом и винтовкой, был довольный, чему-то радовался, всей душой и сердцем принял затею большевиков.

Красная армия, командирский чин, дальние переезды.

"Павел запомнил жизнь в военном городке, который периодически обстреливали то буряты, то монголы, то белые казаки. Бесчисленные кавалерийские стычки с этим странным буддийско-бандитским войском. Барон Унгерн удрал в Монголию, где его арестовали свои же сподвижники. Партизанам Петра Ефимовича Щетинкина осталось лишь перебить этих благодетелей и отправить затосковавшего в Сибирский ревтрибунал.

Одним из тех людей, которые конвоировали Унгерна, был Виктор Андреевич Никольский. Позднее отец признавался, что его отношение к этому человеку было весьма неоднозначным. Конечно, он ненавидел этого бандита, классового врага, эксплуататора угнетенных трудящихся масс. Но вместе с тем уважал и даже побаивался. Причины этого Павел в те годы понять не мог. Слишком уж причудливыми были мировоззрение барона и дело, за которое он бился до самого конца.

Отчего умерла его мама? Не было причин, вроде простыла, билась в горячечном бреду, угасла за сорок восемь часов. Отец был бледен как смерть, замкнулся.

Люди поговаривали, что это дело рук бурятских шаманов, на которых опирался Унгерн. Они наказали товарища Никольского, и это еще цветочки.

Несколько лет после Гражданской войны они с отцом прожили в Забайкалье. Советская власть огнем и мечом строила там мирную справедливую жизнь через голод, страх, каторжный труд.

Когда большевики скинули с людей оковы многовекового рабства, трудиться стали все. Пахали как проклятые, по шестнадцать часов в сутки, за пайку хлеба, и хорошо, если на свободе.

Павлу казалось, что отец не старел, оставался все тем же, большим и усатым. А седина у него была всегда. Новосибирск, Саратов, Москва, снова Ленинград.