По следу кровавого доктора

 — Живо, говорю! Считаю до трех, и тебя больше нет!

Немец сорвался, как заяц, перелетел дорогу и пропал в скалах.

Приятно, черт возьми, проявить великодушие. Вреда этот бродяга из артиллерийской части больше не представлял.

Капитан проверил автомат. Магазин был наполовину полон или пуст. Это как посмотреть.

Павел машинально оттянул затвор «ТТ», нажал на спуск и убрал оружие в кобуру.

— Позвольте, — пробормотал Мендель, исподлобья наблюдавший за его манипуляциями. — У вас что же, в пистолете не было патронов?

— Ни единого, — подтвердил Павел и засмеялся, видя, как скукожилась физиономия нацистского преступника.

"Продолжалась пешая прогулка по чужой земле. Капитан едва волокся, спотыкался, машинально подмечал, как меняются ландшафты. Гора щебня, кустарники, знакомый поселок, в котором они на свою голову подобрали так называемых Колонтовича и Лебедева.

Вдруг Мендель вскрикнул.

Павел подошел, встал над извивающимся телом. Доктор не симулировал, он действительно испытывал адские муки. Глаза его закатывались, он быстро белел.

— Поздравляю вас! — пробормотал Никольский, опустился на корточки и задрал штанину Менделя. — Теперь вы хоть отчасти поймете, что испытывали ваши пациенты во время так называемых операций.

Надо же так неловко наступить! Это был явный перелом, хорошо, что не открытый. Вся нога ниже колена уже превратилась в распухший синяк.

«Теперь ему и ногу ампутируют, — подумал капитан. — А голову-то когда?»

Но ситуация назревала невеселая. Мендель терял сознание от боли. Павел схватил его за шиворот, поволок дальше. Тяжело, неудобно. Он остановился, перекурил.

Уже рассвело, разгорался новый день, в общем-то, безоблачный, не холодный.

Выбора у капитана не оставалось. Он выбросил окурок, сел на корточки, взвалил на себя опостылевшего врача, медленно поднялся, расставил ноги.

Впрочем, метров через двадцать ему пришлось пересмотреть это утверждение. Позвоночник скрипел, тяжесть сдавливала грудную клетку. Но он упорно волок на себе пленника и мысленно прикидывал, как долго продержится — сто шагов или двести.

Из переулка выбрался согбенный человек, бросился к нему, сильно хромая:

— Командир, это я, Кобзарь.

Нет, это были два Кобзаря. Причем каждый из них тоже расплывался, и в итоге получалось четыре.