Плененный принц

Эразму хотелось потянуться и поправить ее, да не хватило смелости. Вместо этого с губ сорвались смелые слова.

Сад наполняли летний зной, птичьи трели, мерное жужжание насекомых. Стрекоза села на стебель перца. Наблюдая за ней, Эразм еще острее чувствовал близость Каллия.

– Я начал готовиться к Первой ночи, – не открывая глаз, мгновение спустя сообщил Каллий.

Сердце у Эразма вдруг забилось часто-часто.

– Когда?

– Меня подарят Кастору на возвращение из Дельфы. – Имя принца Каллий произнес с гонорификом, который употребляли все рабы, упоминая господ: благородный Кастор.

То, что Каллия готовят для Кастора, казалось странным, но по какой-то причине смотритель королевских рабов объявил, что его лучший ученик предназначается не наследнику короля, а Кастору.

– Тебе хотелось бы значок со львом? Ты лучший раб во дворце. И, как никто другой, заслуживаешь место среди королевской прислуги.

– Дамианос не берет рабов-мужчин.

– Иногда он…

– Я не вышел мастью. – Каллий открыл глаза, протянул руку и накрутил на палец локон Эразма.

* * *По правде говоря, масть Эразма тщательно приводили в соответствие со вкусами принца. Волосы ежедневно ополаскивали ромашкой, чтобы придать им блеск и слегка осветлить, а кожу прятали от солнца. На заре отрочества, проведенного в садах Нерея, она была золотисто-кремовой, а сейчас стала молочно-белой.

– Это самый дешевый способ выделиться, – ворчал Аден, неприязненно разглядывая волосы Эразма. – Естественностью внимание к себе не привлечешь.

– Аден руку отдаст за светлые волосы, – сказал потом Каллий.

– Зачем ему значок принца? Его же готовят для короля.

– Король болен, – объяснил Каллий.

* * *"

"Принц любил баллады и песни о войне, которые всегда оказывались длиннее и сложнее для запоминания, чем любовная лирика, которую предпочитал Эразм. «Гибель Инахтоса» целиком занимала четыре часа, «Гипенор» – шесть, поэтому, улучив свободную минутку, Эразм беззвучно декламировал: «Отрезанный от братьев, он Нисоса пытается сразить…», и «Двенадцать тысяч мужей в порыве едином…», и «Без устали мечом своим виктории Ламакос добывает».

Однако в тот вечер, расстегивая свои шелковые одежды и подставляя тело прохладному воздуху, Эразм позволил себе отвлечься на стихи Лектона, томящегося по Арзесу: «В ночи нескончаемой жду…».

О Первой ночи шептались все.