Паутина

Поляк являлся террористом-одиночкой, не принадлежал ни к одной партии – такого чрезвычайно трудно обнаружить. Но, по удивительному стечению обстоятельств, из бесчисленного множества съемных комнат в столице он выбрал именно комнату у Суровикова. И быстро выдал себя хозяину подозрительными манерами. Квартирант ни с кем не общался, читал книги по химии, истово молился и что-то собирал по ночам. Однажды, когда он ушел на службу, Захар Нестерович проник к нему и обыскал комнату. И обнаружил в шкафу наполовину снаряженную бомбу.

Наплевав на все правила конспирации, агент телефонировал Лыкову и вызвал его к себе. Так подготовка к покушению открылась. Ган-Гановского взяли под самыми окнами апартаментов, со снарядом в руках, в котором Азвестопуло заранее поменял кислотный взрыватель на муляж. Дурново в очередной раз уцелел.

Суровиков получил от правительства крупную денежную награду, но выставил условие: имя его нигде не будет фигурировать и никто не станет его агентурить, кроме Лыкова. Имея такие крупные заслуги, он мог теперь позволить себе что угодно.

В том числе не выполнить просьбу сыщика. При этом какой-то паршивый околоточный портил ему жизнь, поскольку сотрудничество с полицией оставалось засекреченным…

Алексей Николаевич заговорил спокойно и взвешенно:

– Я понимаю, тебе никто не имеет права приказать. Да и то: никого нельзя заставить сунуть голову в пасть льву. Но… уж очень важное задание. Понимаешь? Фартовые организуются. Выбирают себе вожака. С чего бы это вдруг? Двадцать с лишним лет обходились без него.

Сильно мне это не нравится, и моему начальству тоже. Ты можешь хотя бы попробовать? Осторожно, едва-едва. Любая мелочь интересна. Если почувствуешь, что любопытство твое опасно, сдай назад. Ну? Денег проси сколько хочешь, я наверху объясню.

Адамова Голова менжевался. Вздохнул, подтвердил:

– Да, фартовые наглеют. Мы в их возрасте такими не были. И власти того… слабину дают. Во Втором участке Александро-Невской части порезали старшего городового.

И не могут сыскать, кто. Хотя знают, что это шайка Васьки Коломойцева. Боятся его, что ли? Нет, при мне было иначе. Попробовал бы кто Митрича пальцем тронуть. Помните Митрича?

– Который стоял на Ямском рынке? – сообразил Лыков. – Его фамилия – Двоеносов. Серьезный был мужчина. Он теперь на пенсии, в деревню уехал.

– Вот. Разве ж дозволил бы он себя порезать? А товарищи его – они бы весь участок взгрели. О времена, о нравы… Мельчает народ.