Открытая книга

В 1934 году Раевский вернулся — не в Ленинград, а под Москву, где знакомый директор продовольственного магазина обещал устроить его агентом по снабжению. Не удалось — и вот тут-то, в трудных обстоятельствах, намереваясь заняться скромной деятельностью огородника, он вспомнил о Глафире Сергеевне. На что же он мог рассчитывать теперь, когда она стала женой известного ученого? Я подумала, что именно это могло вдохновить Раевского, — и ошиблась. Он надеялся на старую дружбу.

— У мадам ко мне слабость, — откровенно усмехнувшись, сказал он.

Но «слабость» на этот раз действовала недолго. Раза два Раевскому удалось пополнить свой капитал. Но потом Глафира Сергеевна, по-видимому, стала бояться, что подобное знакомство может подорвать ее доброе имя. И Крамов погрозил вызвать милицию, если Раевский посмеет явиться снова. Я была случайной свидетельницей этой сцены…

Раевский был подавлен, зол, ему нечего было терять. Вот почему я почти не сомневалась в том, что услышала правду.

Я поблагодарила Раевского за откровенный рассказ, простилась и ушла.

Старая рукопись

Мне открыла Глафира Сергеевна, располневшая, бледная, в халате. В последний раз я видела ее на новогоднем вечере в Доме ученых и удивилась тому, как она постарела за полгода.

— Заходите, очень рада, — сказала она просто. — Валентин Сергеевич спит, сейчас я его разбужу.

— Не нужно, пускай спит.

— Нет, уже пора. Шестой час. У нас ведь все по часам.

Это было сказано с иронией — или мне показалось?

Мы прошли в столовую, просторную, светлую, но холодную — в стеклянной горке холодно сверкала посуда, свет хрустальной люстры отражался в паркете.

— Садитесь, Татьяна Петровна. Я знаю, вы не верите, что я вам рада. А я и вправду рада.

— Спасибо.

Что еще я могла ответить?

— Я всегда чувствовала, что вы меня не очень-то жалуете. Вы меня из-за Мити не любили. Но ведь это давно прошло! Как он? Что с ним? — спросила она с порозовевшим лицом.