Открытая книга

Она посмотрела на меня и тоже стала смеяться.

— Ты понимаешь, Таня, мы, безусловно, очень разные люди, — продолжала она. — Вот отчего первое время я все допытывалась, почему он меня полюбил. Мне ведь никогда не верилось — и теперь тоже, — что можно полюбить ни за что. И вот он мне объясняет — за то и за это, а я слушаю и просто в ужас прихожу, потому что вижу, что я в его глазах — одна, а на деле совершенно другая. Я его очень серьезно убеждала не жениться на мне и доказывала, что у меня, в общем, характер неважный.

Я рассказала ей о том, как Даниле Степанычу, когда он был едва ли не при смерти, помогали разговоры о ней, и, подняв на меня большие доверчивые глаза, она слушала внимательно, серьезно.

— Нет, что он меня полюбил, это я, как женщина, почувствовала сразу, — сказала она. — Между прочим, еще до моего приезда он очень о маме заботился, и меня тронуло, что он ей откровенно обо всем рассказал… Но ты понимаешь… Я сперва привыкла к нему, а уже потом полюбила, — как будто немного извиняясь передо мной, объяснила Маша.

— И очень хорошо. — Я поцеловала ее. — И прекрасно! Данила Степаныч — отличный человек, и чувства у него открытые, сильные, прямые.

Еще идя из больницы, мы с Машенькой спокойно разговаривали об Андрее. Но в эту минуту не нужно было мне упоминать о нем! Машенька помолчала, отвела глаза, и мы заговорили о Павлике — о том, как жаль, что я не захватила с собой его фото.

Данила Степаныч, веселый, шумный, грязный, с черным от пыли лицом, в комбинезоне и резиновых сапогах выше колен, ввалился, когда стемнело и мы уже перешли из садика в дом.

— Татьяна, — сказал он беспомощно. — Доктор! Верить ли глазам?

Он хотел обнять меня, но Маша не дала, увела в сени, позвала Маврушу, и добрых двадцать минут симфония разнообразнейших звуков слышалась за дверьми: хлопающие, как будто палкой выбивали ковер, шаркающие, как будто жесткой шваброй подметали полы, булькающие, фыркающие, льющиеся и т. д.