Открытая книга

Я стараюсь вспомнить ваши доводы и нахожу тысячи возражений, которые вам и Андрею показались бы, вероятно, просто смешными. Каждое утро я задаю себе урок — не думать о ней. Я разорвал единственную фотографию, которую привез с собой из Москвы, а потом целую ночь составлял ее из кусочков и клеил. Вот, взгляните.

Должно быть, Глафира Сергеевна была снята давно, лет десять тому назад. Прелестное, задумчивое лицо с нежным овалом, с тонко очерченным, немного припухшим ртом смотрело на меня с портрета. В сумерках трудно было заметить, что портрет был разорван и склеен.

— Вот так-то, милый друг… Здесь, в Ростове, я встретился… Меня познакомили с одной женщиной, и мне показалось… Это очень хорошая женщина, умная и простая…

Митя снова замолчал. Он был очень взволнован.

— И что же?

— Да ничего. А ведь очень милая. Красивая.

— Она врач?

— Почему вы догадались? — живо спросил Митя. — Да, хирург. Ученица Б. — И он назвал знаменитого ростовского врача, который приезжал в зерносовхоз к Репнину. — Я ей говорил, что Глафира Сергеевна всю жизнь требовала, чтобы я перестал быть самим собою.

— И что же?

— А как бы вы, Таня, ответили на этот вопрос?

— Разумеется, для себя. Если иметь в виду, что она хотела сделать из вас не ученого, а карьериста. Ох, Митя, вы всегда понимали ее слишком сложно! Ведь, в сущности говоря, Глафира Сергеевна — простой человек. Она надеялась, что вы отдадите все силы своего ума и души тому делу, которое кажется ей самым важным: устройству удобной, легкой, великолепной жизни.

Теперь я замолчала.

— Говорите, Таня.

— Когда, выйдя замуж за Валентина Сергеевича, она получила возможность показывать гостям альбом с газетными вырезками, в которых хоть раз упомянута фамилия Крамова.

Митя сидел выпрямившись, откинув плечи и неподвижно глядя на линию фонарей, изогнувшуюся на повороте и уходящую в темноту вдоль бульвара…

У старых друзей

Все эти годы я следила за жизнью «Зерносовхоза-5» — и не только по газетам.