Невинная для Лютого

А третьей — Чех!

Только он мог прокрасться в мой дом и вот так открыто угрожать. Я приподнял руки, нехотя убирая ладони с живота девушки, отчего растревожил сон Кирсановой, и она шевельнулась. Только бы не испугалась. Только бы поняла, что нужно делать. Сыграла и не струсила.

И она не просто поняла, а блестяще справилась. Отыграла свою роль на Оскар. Когда девушка гордо вышла из комнаты, Чех присвистнул и почесал дулом себе затылок.

— Неплохо. Неплохо, — сказал он, улыбаясь, как хитрый лис. — Даже я почти поверил.

Только этого мало, Лютый.

— И что еще нужно? — я привстал на локтях, зыркнул на охранника. Мелкий, в сравнении со мной, тощий, с одного удара улетит, но лучше не рисковать. Чех не просто так держит меня на прицеле. Что-то задумал.

— Что-нибудь личное, — Чех прошел по комнате уверенной походкой, провел пальцем по комоду, словно проверял много ли там пыли скопилось, покосился на меня, а потом резко наклонился и достал упавшую фотку Милы. — Хранишь верность, Лютый? Решил обмануть меня? — стекло треснуло в его руках, а мое сердце в груди замерло.

Сука!

— Что ты хочешь? Ее отец поверит, будь уверен.

Он скосил губы в гадкой улыбке.

— Фальшиво все это, — Чех швырнул на пол рамку и встал на снимок каблуком. От хруста тонкого покрытия меня полоснуло горечью, я готов быть метнуться к менту и задавить его голыми руками, но дуло справа мешало двигаться. — Не верю, — продолжал говорить Чех и крутил каблуком. Расковырял стекло тяжелой обувью, а потом, ловко наклонившись, достал фотографию, стряхнул осколки и подошел ближе.

Протянул мне снимок, словно жест доброй воли. На, мол, бери. Ничего не бойся. Доверься мне.

Да только я знаю его повадки слишком хорошо.

— Ты обещал сына найти, но кормишь меня завтраками, — сказал я жестко и прищурился. Пора отвечать за свои слова, ублюдок.

— Не доверяешь мне? — он тормознул у самой кровати и дернул фото назад. Достал из кармана нож и приставил к уголку бумаги.

— Ты два года его ищешь, — мой голос звенел сталью, и я словил себя на мысли, что ненавижу этого психа даже больше, чем Кирсанова.

 — Ты говоришь, что вышел на концы, но я вижу, что только кормишь завтраками. Если нет его в живых — так и скажи, — я не сводил взгляда с фотографии в руках Чеха. У меня их сотни-тысячи, но даже смотреть на Милу другим не разрешалось, не то, что трогать фотографии, где она все еще была для меня живая. Где улыбалась, где смотрела влюбленно, где держала сына на руках.