Наследница (СИ)

И никто не узнает, что за закрытой дверью великий Примул теряет железный самоконтроль, а по утрам самолично готовит супруге блинчики."

"Когда прекращался токсикоз, Ясмин искренне считала себя счастливой. Почти.

Иногда что-то царапало глубоко в груди. Скреблось вежливо, как послушница в закрытую дверь кельи, но едва Ясмин ловила себя на тревоге, та тут же и ускользала. Таяла, как масло над огнём. Но в ночь перед родами, накатило снова. Ясмин привычно прижалась к Абалю, а после разрыдалась. Тот перепугался до смерти.

— Болит? Где болит? А ты, гниль болотная, где Калма, где Лют? Надо врача…

Он запустил три воздушные волны, и те мелкими змейками судорожно метались в архитектурном бедламе их дома.

— Здесь болит? А здесь?

Ясмин мотала головой, но Абаль словно ослеп и оглох.

— Не болит! — крикнула она наконец. — Я просто плачу, и просто не знаю почему. Беременная женщина — существо гормональное, бывает.

Абаль остановился и волны, сканирующий дом, стихли. Он долго смотрел на заплаканную Ясмин и ни о чем не спрашивал, а после опрокинул в постель и начал целовать.

И вышла из тюрьмы. Той самой тюрьмы, в которой когда-то содержался Англичанин. На улице была все та же полузабытая слякоть и легкая изморозь ловилась фантомным холодом. Тюрьма располагалась недалеко от частного сектора и Ясмин шла и шла куда-то мимо заброшенных на зиму дач, иногда проходя их насквозь, как призрак. Долго блуждала, а потом вышла к тому самом кафе. Берендей, кажется… Она так долго жила в Астрели, что родной язык начал выветриваться из памяти.

— Два кофе, два омлета, четыре гренки, — сосредоточенно повторила официантка, глядя на Ясмин и та автоматически возразила:

— Нет-нет, один кофе и один омлет, а гренок не надо. Меня от них тошни…

Официантка прошла сквозь неё, и Ясмин обернулась. Куда она смотрела, если не на неё?

Они сидели там же, где когда-то и она сама. Дальний столик, отделённый от основного клиентского массива вечно пустующим административным уголком.

Красивая пара.

У неё была стрижка пикси, массивные серьги, и от вардовской Ясмин в ней остались только глаза. Все ещё пугающе пристальные. Нежная улыбка на губах смотрелась незнакомо. Он… Он все ещё был Абалем, переделанным этим миром в пресыщенного эстета. Они держались за руки и бесстыдно перегнувшись через столешницу, жарко шептались. Ни одному из них не приходило в голову пересесть. Две чужеродные человеческие единицы в кафе по имени «Берендей».