Маньяк Гуревич

Разъезжали вместе по весям-полям и болотам – два мушкетёра, два весёлых гуся в белых халатах, – из конца в конец города и пригородов.

Зима, помнится, в том году была какая-то особо муторная: морозы без продыху, гололёд и, как следствие, с утра до вечера, помимо остальной рутины, – ушибы, вывихи-растяжения, переломанные конечности…

Ну и регулярно шли вызовы по баням.

Баня – дело всенародное, контингент помывки – люди всех возрастов, и пожилых предостаточно. Старики, Гуревич заметил, вообще сильно преувеличивают пользу пара для своих слабых костей.

"И вот только не надо пошлые ухмылочки тут намыливать! Не разгоняйте, братцы, воображение. В начале и середине восьмидесятых в бани в основном ходили ленинградские старухи-блокадницы, те, что выжили: организм-то подорванный, и зимой, в холодрыгу, старушкам страсть как хочется косточки погреть. Так что панорама в целом – не Голливуд, оператора можно оставить в сенях: седенькие мокрые космы, скрюченные спины, узловатые вены, корявые лапки… Не дай бог юному отроку узреть эти откровения беспощадной старости.

Гуревич с Тимой, два юных отрока, в один из дней этой лютой зимы засели в картишки перекинуться – в кои веки выпал спокойный час на станции. Гуревич вообще-то любил преферанс и был неплохим игроком, но на скорой затевать преферанс – дохлая история: игра длинная, люди разъезжаются на вызовы, состав игроков всё время меняется, – неинтересно.

Вдруг вызов: старушке плохо. Баня где-то у чёрта на куличках. И охота им кости влачить на двух трамваях, чтобы скончаться в этих парных утехах!

Ну, хватаем чемоданчик, мчимся, прибываем в место назначения и ломим через предбанник прямиком в банный зал.

Любите ли вы Босха? Или, скажем, предсмертного Гойю с его «Чёрной живописью» из Дома глухого? Нет, мы не о великом искусстве, не учите нас культурке. Гуревич вырос в городе музеев. Всю младшую и среднюю школу папа наказывал его Эрмитажем: как очередная двойка – пожалте в Эрмитаж или в «Русский». В крайнем случае, в Музей музыкальных инструментов.