Маньяк Гуревич

Пока неясно было, приживётся ли он на этой первой достойной работе, и, если придётся там ко двору, то: менять ли машину? перевозить ли семью в Иерусалим? Таскаться ли каждый день сюда из Беэр-Шевы?

Эти сосновые перелески нежили и усмиряли его питерскую душу. Дорога раскатывалась вниз, взлетала вверх к синеве небес, вновь скатывалась по крутому склону. Одна горка сменяла другую.

Потом на повороте вынырнул деревенский дощатый указатель, и метров через двести Гуревич уже въезжал на парковку – по сути, просто большую поляну – перед двухэтажным зданием, облицованным, как и всё в этом известняковом регионе, желтоватым иерусалимским камнем.

Больничные корпуса были разбросаны по довольно обширной территории. Две симметричные клумбы перед входом в административный корпус, обложенные всё тем же камнем, веселили глаз яркой и молодой (недавно прошли дожди) красной геранью. Всю территорию больницы, напоминавшую пионерский лагерь в Вырице, окружали сосны. А воздух! А высоченное шёлковое небо! А голубоватые холмы на горизонте, катящиеся волнами аж до Средиземного моря… Свет над темно-зелёными горами был раскалён и пропитан звенящей синевой небес.

Выбравшись из бренных останков своего росинанта, Гуревич запер двери и пошёл на розыски будущего начальства.

…Начальство его обескуражило.

Заведующая отделением оказалась засушенной девицей лет пятидесяти из какого-то романа Джейн Остин: длинная бархатная юбка, блуза с допотопными рюшами по вороту и манжетам; широкополая шляпа с целым каскадом крашеных пёрышек на соломенной тулье.

– Вы из Ленинграда, – проговорила, надменно подняв бровь в ответ на его протянутую руку, своей руки в ответ не подавая. – А я по соседству. Почти. Литва. Город Друскеники. Знаете такой?

– О да, – ответил Гуревич, опуская руку. Опять сплоховал, подумал с досадой. По шляпе должен был опознать её религиозную принадлежность и руки не распускать.

Вообще, о дикой сексуальной активности евреев он узнал, можно сказать, только на Святой земле.