Маньяк Гуревич

Старуха между тем поднялась на ноги, проковыляла, кряхтя, к круглому столику, где двумя шаткими стопками была навалена какая-то макулатура, и принялась сосредоточенно что-то искать, перетасовывать, отбрасывать на диван ненужное.

– Вот! – воскликнула наконец, протягивая Гуревичу какую-то брошюру. – Сядь и читай!

– Я бы хотел сначала… – он показал на шприц, готовый в его руке.

– Это подождёт, – отмахнулась она. – Сядь и читай немедленно!

Гуревич, конечно, уже свободно говорил на иврите, а вот читал пока не слишком бегло.

Но Гуревич был дипломированный психиатр, да и просто сострадательный человек. В своей больнице он славился отношением к страждущим, особенно к старикам. И потому сидел, в правой руке держа на отлёте шприц иглой вверх, левой придерживая на колене левацкую брошюру, и вертел головой, не успевая за мельтешащей по гостиной старухой.

Маленькая, тощая, устремлённая внаклон, наступательная, всклокоченная, в распахивающемся халате, под которым у неё была мужская майка и пижамные, явно большие ей стариковские штаны, – она почти кричала, тыча в Гуревича сухим горбатым пальцем; она обвиняла, грозно квохча:

– Только мы! Только МЕРЕЦ несёт этому косному, увязшему в ханжестве обществу свет современности! Права женщин и меньшинств! Права арабов на оккупированных территориях! Тотальная либерализация, право на аборт… Что ты улыбаешься?

– Я машинально, извини.

– Нет, ты сознательно и мерзко улыбался. Ты просто расист!

– Я?! Расист?! – Гуревич растерянно уставился на больную. Рука со шприцем стала уставать на отлёте.

– Расист и женофоб! Я уверена! Вы, русские, все – расисты и женофобы.

– Бабуины… э-э… в смысле – обезьяны?

– Конечно! Бабуины, вон, кто на рынке торгует помидорами и огурцами. Полный рынок бабуинов. Вся эта восточная шваль с их оглушительными воплями «шекель, шекель!»… И потому все лидеры правых – от Бегина до Шамира – первым делом бегут на рынок: фотографироваться с бабуинами.