Маньяк Гуревич

Его шарахнул инсульт; он успел позвонить сыну и слабым голосом пролепетать, что, вот, мама пришла с работы, сидит в уголке дивана и молчит, не желает с ним разговаривать, видно, сердится…"

"Гуревич сорвался – благо был на дежурстве, – врубил сирену и мчал как безумный, и ещё застал папу в живых. Он сам отвёз его в больницу, сам бегом катил его в приёмный покой, задыхаясь и глядя уходящему папе в лицо… Вдруг тот открыл глаза, невнятно пытаясь что-то выговорить: «…знаешь… знаешь…»

– Что?! Папа, что?! – крикнул сын, припав грудью к каталке.

Неплохо для предсмертных слов члена Пушкинского общества.

Доктор Гуревич взвыл и опустился на пол рядом с каталкой…

…Жизнь сломалась, и уже никогда не срослась полностью; то есть, конечно, срослась, но в месте перелома продолжала ныть и пульсировать горячей болью, почему-то не остывающей с годами… А та поминальная неделя с отцом, который так раздражал Гуревича своим спокойствием и дурацкими правилами, «давно протухшими в жизни современного человека», осталась в его памяти совершенно отдельным драгоценным достоянием, бездонным хранилищем последних жестов, взглядов и слов.

Бог знает, откуда папа извлекал давние и дикие случаи выплесков неистовой силы характера своей покойной жены!

– Помнишь, как она отомстила той гадине-воспиталке, которая тебя опозорила перед детьми?

– Честно говоря, не помню, – буркнул Гуревич.

Сейчас он уже понимал, что их воспитательница Татьяна Константиновна была психически неуравновешенным человеком, больным она была человеком. Сейчас он бы её вылечил. А тогда… Мосластая, вертлявая, с лисьей вытянутой вперёд мордочкой, она будто всё время что-то вынюхивала – боже мой, как же они все её боялись!

В тихий час она имела привычку подстерегать тех, кто посмел открыть глаза и просто изучать потолок. Налетала, откидывала одеяло, выдёргивала ребёнка за руку и утаскивала в раздевалку.

А уж та памятная экзекуция, та его гражданская казнь…

Гуревич уже и не помнил, чем так досадил воспитательнице.