Мадам будет в красном

Она могла бросить ту живопись, которую все знали, сказать Марии Ивановне, что боится писать, но на самом деле начать рисовать совсем другие картины, выплескивая на полотно все то, что бушевало в ее больном воображении. И да, сама Мария Ивановна сказала, что Ева изменилась. В тот последний раз, когда они виделись, и который плохо закончился, Ева показалась ей какой-то не такой, как всегда. Она никогда не была покладистой, покорной и послушной. Она с детства доставляла Марии Ивановне немало хлопот. Ее таскали по психиатрам, но в ней никогда не было того надлома, который проявился в этот последний раз.

Марии Ивановне стало плохо именно от того, что она поняла: Ева стала безумна.

Зубов снова задумчиво перелистал фотоальбом. Еще несколько кирпичиков встали на свои места, но общая картина яснее не становилась.

– Помог я тебе? – спросил его Крушельницкий.

– Не знаю. Возможно. Ты мне вот что скажи. А зачем ты забрал у Марии Ивановны этот альбом?

Крушельницкий тяжело вздохнул. Во взоре его промелькнула непонятная искра, невольное уважение, что ли.

Видно было, что он отдает дань зубовскому профессионализму.

– Зришь в корень, – сказал он. – Вроде как мне этот альбом без надобности. Но, видишь ли. – Он замялся, не зная, как подобрать слова, чтобы не сказать лишнего, больше, чем надо. – В тот день, когда мы все вместе оказались в доме у Лагранжа, старик сказал, что ему стало что-то понятно про Еву. Помнишь, он пробормотал, что он был не прав, а Липа, наоборот, права, а потом попросил нас уйти, потому что ему нужно было подумать?

– Помню, и что с того?

– Он совершенно точно пришел к каким-то выводам, в которых может скрываться разгадка.

К сожалению, у него пока не спросить. Франц Яковлевич по-прежнему в реанимации. Но мне его слова не дают покоя.

– Ты хочешь доказать, что Олимпиада тут ни при чем? Что она не имеет отношения к убийствам? – проницательно спросил Зубов. – А если ты ошибаешься, и старик понял что-то не про Еву, а как раз про нее? Ты же профессионал, ты же не захочешь промолчать и скрыть важные для следствия факты, чтобы ее покрыть?"

"Крушельницкий молчал, по лицу его ходили желваки, лежащие на столе руки непроизвольно сжались в кулаки.

Казалось, еще секунда, и он вскочит и ударит Зубова кулаком в лицо. Но секунды шли одна за другой, и ничего не происходило. Затем лицо врача разгладилось, и он поднял на Зубова совершенно безмятежные глаза. Теперь уже капитан отдал дань умению Крушельницкого владеть собой.