Карт-Хадашт не должен быть разрушен!

Ханно-Аштарот воскурила на небольшом жертвеннике фимиам – его запах напомнил мне наш церковный ладан – и, поставив нас на колени, начала читать молитвы на незнакомом мне языке, причем я не понимал ни слова. Он не был похож ни на один из известных мне семитских языков, ни на какой-либо другой из тех, с коими я когда-либо сталкивался.

Позже Ханно-Аштарот назвала его древним языком страны Шумер, и все встало на свои места. Я знал, что язык шумеров не имел известных нам родственных языков, но, так как он был богослужебным языком в Вавилоне и Аккаде, на нем сохранилось довольно много текстов, и его грамматика была относительно хорошо известна в двадцать первом веке.

Но пока что я про себя молился, как мог, Господу нашему Иисусу Христу – о моих супругах и друзьях, о болящих и раненых, «о граде Карт-Хадаште и о всяком граде в земле пунической» и, да, о моей далекой родине, родителях и брате с сестрой, пусть их от меня отделяли тысячелетия.

И вот, наконец, молитвы закончились, каждый из нас взялся за одну из грудей Инанны – я правой рукой за левую, Адхерт-Аштарот левой за правую, – после чего Ханно-Аштарот связала нам руки пурпурной ленточкой.

После пиршества мы, как обычно, улизнули – на сей раз не в наше имение, а в домик Ханно-Аштарот: как мне рассказала моя новая супруга, ее бабушка осталась ночевать в храме. И, как ни странно, хоть Адхерт-Аштарот и светила своей голой грудью в храме, она поначалу оказалась весьма робкой в делах любовных, но и с ней мне было очень хорошо.

На сей раз я сумел полностью насладиться положенной нам «медовой декадой», как я окрестил эти десять дней. А затем Адхерт-Аштарот вселилась в свой домик в нашем поместье, а Мариам предложила мне график посещения законных супруг – в зависимости, конечно, от времени месяца, но, как правило, каждые двое суток я должен был «обрадовать» всех трех по очереди.

«Да, – подумал я, – нелегко быть многоженцем». Но что поделаешь?

6.