Измена: (не) прощу дракона (СИ)

— Что же случилось? Невесты не дождались, пока сокровище разведётся, и выскочили замуж?

Леди Дасия наградила Милли, которая осмелилась хихикнуть, надменным взглядом и степенно развернулась ко мне.

— Перед отъездом мой мальчик навестил меня и сказал, что ты — это лучшее, что с ним случилось и что он готов до конца жизни вымаливать прощение и, если только ты позволишь, ни за что и никогда не разведётся. Он лучше будет один, чем с кем-то кроме тебя. — Я потеряла дар речи, а Милли уткнулась взглядом в тарелку. Флориан обычно избегал обсуждать с матерью что-либо подобное, а тут… неужели заявил ей такое? — Ты уже приняла решение, Аурелия? — понизила голос леди Дасия.

Я замерла на вдохе и словно приросла к стулу, не готовая что-либо ответить. Положение спасла Милли:

— О её решении первым узнает Его Светлость.

— Ну что ж, я могу это понять. — Вдовствующая герцогиня поднялась. Она уже собралась уходить, как неожиданно замялась, засуетилась. В первый раз я видела эту холодную женщину такой смущённой. — Я не буду защищать сына перед тобой, Аурелия, и доказывать, что он сокровище.

Леди Дасия болезненно сморщила лицо и ушла, оставив меня и Милли удивляться такой откровенности. Ей, воплощению респектабельности и строгих правил, наверное, нелегко дались эти слова, приоткрывающие её собственную несчастную судьбу.

Несколько минут мы сидели в тишине.

— Рэй, и в самом деле, вы не обсуждали с Флорианом условия развода? Конечно, тебе ничего не положено, но я не верю, что Флориан ничего тебе не оставит. Только не после того, что ты рассказала.

— Не надо мне ничего, — проворчала я, почувствовав укол досады.

Не хотелось даже разбираться, отчего досадно — от того, что ничего не получу, или от того, что упоминание развода отдаётся болью.

«Может, стоило дать ему шанс?» — мелькнула мысль, ужаснув меня. В душе разлился холод испуга. «Нет, это всё глупые сомнения. И только из-за того, что Флориан в опасности. Вот и всё. Или нет?»

Я прикрыла глаза. Какие-то новые ощущения подымались во мне, стесняли грудь, мешали размышлять.

«Почему же трудно стало думать о расставании? Куда же делась непреклонность?» Я распереживалась, да так, что меня замутило.