Измена. Мой непрощённый (СИ)

Мы пьём за детей, за родителей. За весь женский род и за каждую по-отдельности. Потом за любовь и за дружбу. Потом — чтобы деньги водились. Потом за стояк…

В какой-то момент у Олега звонит телефон.

Он берёт его:

— Д-да!

Из трубки звучат недовольные вопли. Олежа включает суровость. И цедит:

— Рит, уймись! Я могу посидеть с лучшим другом?

— Рита! — кричу я, склонившись к нему, — Не ругай его! Это я! Это я виноват! Я держу его в заложниках. И требую выкуп!

Рита на том конце провода что-то бурчит. Намекает, что пьяного мужа не пустит домой.

«Ты скоро?».

А я ей ответил:

«Ложись без меня».

Снежана смолчала. А Настя бы стала звонить, возмущаться! И это различие снова цепляет меня…

Кончается тем, что мы отлипаем от стойки. И, на ходу поддевая друг друга, выходим из бара и ловим такси.

— Слушай, Илюх, а когда ты меня познакомишь?

— С кем? — отзываюсь рассеянно.

— Ну, как с кем? — восклицает Олежа. И, устав балансировать, роняет себя на скамью, — Со своей новой женой.

Я опускаюсь с ним рядом. Достаю сигарету из пачки.

— Думаешь, семьями будем дружить?

— А чё? — просит Лежа одну сигарету. А вторую, как в юности, суёт себе за ухо.

— Тебе Ритка яйца отрежет! Снежанка, она же как красная тряпка. Она женщин бесит, особенно тех, что за сорок, — смеюсь, вспоминая, с каким недовольством на нас смотрят кассирши. Дородные дамы, у которых, скорее всего, секса не было лет с двадцати.

— Пускай поревнует! — злорадствует Лежа.

И я понимаю, что Ритку свою он не бросит. Ни ради такой, как Снежана. Ни даже ради другой, так сильно любимой им с первого курса…

Дома Снежана встречает укором. Один только взгляд на меня позволяет увидеть, насколько я пьян.

— Кисуль, ну прости! — тянусь с поцелуем.

Поморщившись, Снежа толкает меня локотком:

— Ты вонючий!

— Я чуть-чуть перебрал, — отвечаю пристыженным тоном, — Давно не виделись с Лежей.

Она, не желая вникать, уходит на кухню. Я иду следом за ней.

— Я тебя с ним познакомлю как-нибудь, слышишь? Тебе он понравится! Он пишет стихи.

— Угу, — отвечает Снежана. Убирает тарелки. Я вижу свой ужин. Точнее, кастрюлю с едой.

— Что сегодня готовила моя поварёшка? — пытаюсь приблизиться к ней.

Но Снежана толкает, кивает на дверцу. Взглядом велит, чтобы я придержал. Её возмущение — тихое. Она не кричит, не ругается. Просто обиженно смотрит, пыхтит.