Исповедь узницы подземелья

Планы побега и навязчивая идея освобождения не покидали нас. Например, мы планировали накалить растительное масло в сковороде, и когда придет наш мучитель, брызнуть ему в лицо кипящую жидкость, а потом – огреть его этой посудиной по голове. Мы даже несколько раз ставили сковородку на электрическую плитку, услышав его шаги наверху, но осуществить до конца задуманное так и не решались. Была большая вероятность провала нашего плана: вряд ли здоровый и сильный мужчина потеряет сознание от удара (да, и какой силы мог быть тот удар, учитывая наше физическое состояние?) хоть и горячим предметом, он, скорее, только разозлится, а следовательно, крепко накажет нас.

Однажды мы придумали расковырять дырку в стене около люка. Тогда можно было бы влезть туда рукой и открыть засовы на дверцах. Это была безумная идея, во-первых, потому, что из подручных средств у нас был лишь маленький нож, а во-вторых, толщина стен превышала тридцать сантиметров – сколько нам пришлось бы ковырять ту стену, которая, как позже стало известно, в своей глубине и вовсе скрывала железную решетку. Мохов только отвратительно смеялся, глядя на наши нелепые попытки к бегству. Он-то знал, что его бункер можно покинуть только одним путем – через все открытые и ведущие наверх двери… Шансов выбраться на свободу не было, оставалось ждать счастливого случая…"

"Каждый день мы спрашивали нашего мучителя, какое сегодня число и день недели, и однажды он принес нам настольный календарик. Потом в бункере появились небольшой пластиковый таз и мыло, чтобы мы могли соблюдать хоть какую-то гигиену.

Поначалу мы думали что Лёша, помогавший Мохову заманить нас сюда, тоже будет приходить и насиловать нас, но шло время и единственным человеком, которого мы видели, был Мохов.

Шел уже конец октября 2000-ого года, когда однажды насильник (я называла его так, а Лена звала его только словом «Сволочь») пришел и сказал, чтобы я обулась и надела пиджак. Я насторожилась, но послушалась.

Вообще, вспоминая годы своего заключения, я прихожу к выводу, что Мохову необходимо было чувствовать, будто все в бункере происходит по нашему взаимному согласию: и секс, и беременность.

Он мог нам сказать, например: «Я вас кормлю, пою, имею, разве вам плохо живется на моем обеспечении?». Скорее всего, этими словами, он убеждал себя, что не совершает преступление, а заботится о нас, он не хотел чувствовать себя преступником, но абсолютно точно являлся им.

Я вылезла в предбанник и безучастно стала ждать дальнейших указаний.