И только пепел внутри…

Белый платок, которым она торопливо утерла слезы в уголках глаз, быстро исчез в кожаной сумке. – Нам всем давно пора её отпустить. Мы уже достаточно долго её держим и надеемся на то, чего не случится уже никогда.

– Это больше напоминает выселение, нежели отпущение.

Опустив голову, словно вымеряя между нашими ногами расстояние, тёща сделала два мелких шажочках и остановилась в считанных миллиметрах от моих босых ног.

– Машу невозможно будет выселить, и ты это знаешь, Паша. Она навсегда останется у тебя и у всех, кто её любил и любит, здесь, – ткнула она в мой лоб кончиком пальца.

 – И здесь, – теплая, почти горячая ладонь легла мне на грудь слева и почти сразу исчезла, словно она докоснулась до прокаженного.

– И давно вы такая просветленная?

– Пришлось обратиться к специалисту. Потому что сама я бы с этим не справилась. Спасибо подругам – подсказали и почти силой притащили в то кресло. Ты не представляешь, как простой разговор может изменять картину жизни. Могу дать и тебе адрес и номер своего психолога, – женская рука нырнула в сумку.

– Я не хочу, чтобы моей картины кто-то касался. Пусть останется музейным экспонатом провинциального, никому неинтересного музея.

– Как знаешь, – тёща перестала копошиться в закромах своей кожаной сумки и вернула руки на её ремни. – Катя сегодня останется у нас с ночёвкой до завтрашнего вечера. В твоем распоряжении почти сутки на то, чтобы хотя бы попробовать собрать Машины вещи для доброго дела. В двадцатых числах декабря мы хотим увезти их в центр помощи.

– Ба, я всё! – в кухню заскочила Катя с рюкзаком на узком плече.

С разбегу упала на колени перед Мультом и, подхватив его на руки, поднесла к лицу. – Мультик, я вернусь завтра вечером, а ты охраняй папу, – затем отпустила его, выпрямилась и подняла на меня неожиданно строгий взгляд. – А ты, папа, корми его нормально. И сам тоже ешь.

– Посмотрим, – ответил я расплывчато и услышал вздох снисхождения.

– Ладно, ба, пошли.

– Куртку-то с сапогами надень, – бросила тёща ей в спину и снова заострила внимание на мне, чтобы вкрадчиво сказать напоследок.

 – Так надо, Паша.

– Посмотрим, – ответил и ей, тем самым избавляя себя от размазывания её соплей по тонкому хрупкому стеклу, из которого состояло моё терпение прямо сейчас.

Входная дверь захлопнулась. В квартире остались только я и пёс, который, казалось, решил отоспаться за всю эту ночь, во время которой с тихим рычанием и повизгиванием мучил свою резиновую курицу у порога комнаты, в которой я пытался уснуть.

Нет.