Глаза дракона

Но в тот предзакатный час, когда Роланд и его свита уже собирались возвращаться…

Дракон с треском выбрался из подлеска. Его медно-зеленая чешуя тускло отсвечивала в последних лучах солнца; опаленные ноздри выпускали ручейки дыма. Дракон был уже не молод, в возрасте первой линьки. Увидев его, охотники застыли, как громом пораженные, не в силах поднять лук и даже просто двинуться.

Он смотрел на них, его обычно зеленые глаза пожелтели, а огромные крылья мерно трепетали. Он не мог улететь — крылья еще не выросли в полную силу, до этого ему оставалось по меньшей мере пятьдесят лет и две линьки, — но даже от этого трепета передний всадник вылетел из седла и шлепнулся на траву, выронив рог.

Роланд единственный не поддался общему оцепенению, и хотя он из скромности не сказал этого Саше, проявил в следующие несколько мгновений настоящий героизм. Если бы не его быстрая реакция, дракон мог бы зажарить весь их отряд живьем. Он направил стрелу и спустил тетиву. Стрела угодила прямо в цель — в то мягкое, похожее на жабры, место под глоткой дракона, куда поступает воздух, раздувающий огонь.

Ящер рухнул замертво, испустив последний тяжкий выдох, опаливший все кусты вокруг. Охотники быстро погасили пламя — кто водой, кто пивом, а многие собственной мочой, которая тоже по большей части была пивом, потому что, когда Роланд выезжал на охоту, он брал с собой много пива и не жалел его.

Огонь погасили за пять минут, а дракон издох за пятнадцать. В это время у его ноздрей еще можно было вскипятить чайник.

Потом ему взрезали грудь и торжественно поднесли Роланду дрожащее девятикамерное сердце. Он съел его сырым, как было положено, и нашел довольно вкусным. Он жалел лишь о том, что второго ему уже никогда не удастся отведать.

Может, это драконье сердце сделало его таким сильным, в ту ночь. А может, это были просто его радость и сознание, что он проявил отвагу и хладнокровие, когда остальные просто застыли в седлах (конечно, кроме переднего всадника, который застыл на земле).

Во всяком случае, когда Саша всплеснула руками и воскликнула:

«Как здорово, мой храбрый король!» — он, не колеблясь, лег к ней, и она встретила его улыбкой и широко раскрытыми глазами, в которых сияла его победа. В ту ночь он в первый и единственный раз в полной мере насладился объятиями своей жены. Девять месяцев спустя — по одному на каждую камеру драконьего сердца — в той же палате родился Питер, и все вздохнули с облегчением. Теперь у короля был наследник.