Ева

Он демонстративно развалился в кресле, стал похож на наглого кота.

— Или что?

— Я знаю, она здесь. Дело не во мне. Дело в ней. Она больна. Есть две недели, чтобы остановить болезнь. А ты… А ты… — тупой кабан!

Неожиданно для себя же я кинулся на эту сволочь, попытался достать через стол. Противник увернулся. Я полез за ним, намереваясь кого-нибудь задушить, для начала. И хорошо бы, кудрявого. Я догнал его, вцепился. Мы повалились на пол, стали пыхтеть в партере. Я видел, мои соратники наблюдают баталию, но помогать не спешат.

Подошли яблоковцы, смущённо встали рядом. Им тоже интересно было, врежу я их шефу, или он мне. И вдруг, за спинами зрителей бесшумно открылась дверь, в комнату вошёл Гагарин. Я видел его, но не мог сказать. А он глянул, улыбнулся по-детски открыто. Потом сделал за спинами что-то, отчего Паша и Коля, охнув, осели. Через мгновение рухнул и наш линкор, наш флагманский корабль Роберт Потёмкин-Таврический.

К чести яблоковцев, топтать лежачих не стали. Связали руки-ноги пластиковыми шнурками, аккуратно загрузили гостей в полицейский автобус.

Помогли привести всех в чувство. Ментов вызвал лично Яблоков, когда услышал битву в коридоре.

Ехали мы молча, смотрели в пол. Свернули за угол, тут воронок остановился. Постоял минут пять, опять поехал и снова встал.

В клетку вошёл полицейский сержант, спросил, на каком языке мы предпочитаем разговаривать. Мы выбрали русский. Когда городовой выбрит, отутюжен как манекен в витрине, и говорит с таким мягким акцентом, с ним не страшно проводить время.

Но он не собирался долго с нами водиться. Спросил грустно, понимаем ли, как нехорошо поступили. Ворвались в чужое имущество, причинили людям неудобства путём битья рож.

Мы стали кивать печально. Любой бы заметил сейчас, как ужасно мы расстроены своим гадким поведением. И признаём, что вышло как-то неловко. И нет на свете слов, способных передать как нам стыдно. Конечно, вряд ли мы сильно попортили чьё-то здоровье, но сам по себе поступок хамский. Каемся. Сержант спросил, обещаем ли мы больше так не делать.

Мы подняли на него глаза, мокрые от слёз раскаяния.

Тогда полисмен перерезал наши путы и сказал, что сейчас выйдет, а дверь не запрёт. И очень надеется на нашу сознательность. Он верит, у нас хватит совести воспользоваться его оплошностью, дерзко сбежать и не портить впредь статистику правонарушений центрального района нашего прекрасного города."

"— Идите вон, за Двину, и там хулиганьте, — сказал начальник строго. И вышел.