Его тайная одержимость

Хмурится, и отводит взгляд, в котором в миг потухла какая-то едва уловимая надежда. Дрожащей рукой поглаживает животик, будто пытаясь успокоить и малыша, и саму себя заодно. А я до скрипа челюсти сжимаю, борясь с желанием сделать тоже самое.

— Это все — больше не имеет значения, — решается она. — Кем бы вы ни были тогда — сейчас вы мой будущий зять. Поэтому я очень прошу вас больше никогда в жизни не вспоминать о том, что тогда произошло, — ее голос будто теряет силу с каждым произнесенным словом. — Забудьте, пожалуйста.

А мое прощение вам и не нужно. Раз вы не изменяли моей сестре, значит ни в чем и не провинились передо мной. Я сама виновата в том не меньше…

Все же не могу удержаться. Протягиваю руку и касаюсь шелковых волос:

— Ни в чем ты не виновата, мой ангел.

Поднимает на меня глаза. И я невольно задерживаю дыхание, видя, что в них собрались слезы.

— Что я наделала? — ловит ртом воздух.

— Эй-эй, тише, маленькая, — обхватываю ее лицо ладонями.

Закусывает губку, прикрывая глаза, словно не в силах даже видеть меня.

Пытается подавить болезненный стон, но он все же срывается с ее губ. Прижимаю ее голову к своей груди, чувствуя, как Соня всем телом содрогается от рыданий.

Целую в макушку. И мне страшно.

Девочка, которую я с трудом вынудил поплакать, выкрав ее с собственной свадьбы, теперь вдруг плачет, едва увидев меня.

Настолько меня боится?

Что же я наделал…

— Я больше не трону, Сонечка, — бормочу я, уже догадываясь, каких трудов мне будет стоить сдержать это обещание.

— Никогда больше прикоснуться не посмею. Ты только не бойся меня. Умоляю…

14. ОНА

Катастрофа! Вот что я наделала.

По нервам лупят все те недолгие часы, что мы провели с этим мужчиной. И те долгие, в которых я мечтала, что мы однажды снова встретимся. Как я расскажу ему о нашем малыше. Ничего не стану требовать. Просто казалось, он имеет право знать…

Но не теперь. Я не могу разрушить жизнь своей сестры.

Только вот, что я буду делать, когда наш сын родится и вдруг будет похожим на своего «дядю»?

Меня буквально разбивает истерика, и я все не могу успокоиться.

А он сжимает так крепко.

Кажется, я плачу даже не от того, что наделала. Ведь былого не воротишь. И как бы это эгоистично не звучало — я не жалею о том, что мой ребенок от Ромы. А плачу сейчас скорее от того, что боюсь. Боюсь, что он меня вот-вот отпустит. И я больше никогда не позволю ему вот так меня обнимать.

Все тот же страх вынуждает вцепиться пальцами в воротник его рубашки.