Дочь предателя (СИ)

— Мне нужна машинка и платок, — не глядя на меня, говорит с обреченностью в голосе.

Встаю за ее спиной, встречаюсь глазами в зеркале. Ее плечи подрагивают, того и гляди разрыдается.

— Надо, так надо, — говорю ей, подхватываю на руки и несу в кровать.

Затем вспоминаю, что внизу есть специальный магазин с платками и бегу туда. Выбираю несколько штук разной расцветки и возвращаюсь к Рите, спросив у медсестер машинку для стрижки.

Веду аккуратно машинкой по голове Риты, оставляя короткий ежик. Пока стригу, так и хочется поцеловать в эту тонкую шею, плечо.

Соскучился? Возможно. Меня не было пять дней, а я возвращался словно домой, будто мой дом теперь там, где Рита.

А дальше я ее целую. Просто разворачиваю к себе и накрываю ее губы своими. Нежно касаюсь тела, сдергивая полотенце, губами пробую кожу, ласкаю языком. Я словно голодал все эти годы, а теперь смакую жадно, пробую на вкус, забывая обо всем. О том, что мы в больнице, о том, что в палате, куда может кто-то войти. Мы оба не можем остановиться, даже мысли такой не возникает.

Я сжимаю ее тонкую талию, зацеловываю все ее раны, стараясь излечить. Я отдаю ей всего себя, соединяясь с ней на каком-то подсознательном уровне. И когда это происходит, когда я уже в ней, ловлю губами наш стон, запивая ее приглушенным криком.

Возможно, я делаю нам больно еще раз, открывая зарубцевавшиеся от времени раны. Я перекраиваю их по-новому, вскрывая уродливый шрам, заклеивая тонкой полосочкой. Настолько тонкой, что она становится еле видной. Рита не простила меня, но наша близость совсем другая.

Это не просто совокупление с животным рычанием и укусами до крови, нет, я просто в ней пропал, утонул, погиб. Настолько, что чувствовал, как соединился с ее душой, обжегся и вступил в это пламя, сгорая вместе с ней. Близость вопреки, ломая все человеческие принципы о прощении и мести. Это не банальный голод двух тел, это нечто большее и настолько прекрасное, что сам не замечаю, что в глазах стоят слезы.

— Ты что... Плачешь? — удивляется Рита, когда уже лежим после всего, совершенно голые, сплетаясь руками и ногами.

Я все еще в ней, а она словно вросла в меня всей кожей. Да так, что теперь не оторвать, только с мясом, только по живому.

— Нет, — ворчу я, тыкаясь носом в ее шею, поднимаюсь губами, целую.

— Глупый, — тихо смеется Рита, чуть отстраняясь, смотрит в глаза, — Плакать — это нормально, это хорошо, значит твоя душа не совсем зачерствела, значит, ее можно пробить, пролезть, пустить в ней корни.