Дело Варнавинского маньяка

Тех, кто поближе, я давно уже завербовал; все они у меня на связи. Один Колька пока отсиживался. Брат у него еще волостной старшина. А становой пристав в кумовьях, даром, что чин девятого класса… Между тем через Урень проходит тракт на Котельнич, и местному жулью много чего перепадает. Осведомитель нужен. Сейчас, когда у меня на руках показания Челдона, Колька пропал. Тут уже не отбиранием патента пахнет, а каторгой. Все расскажет, что в тех местах творится. И первый мой вопрос к нему будет про маниака.

И вот теперь полицейская пролетка везла двух сыщиков в глухое лесное село.

Щукин, сидя вполоборота, рассказывал спутнику об этих местах:

— Урень — столица здешних сектаторов, главным образом беспоповцев. Православный храм тут, конечно, стоит, и даже по случаю появления начальства заполняется людьми. Но это для вида. Тридцать пять лет назад у них сломали часовню, и теперь службы проходят в тайных моленных домах. Село особенное. Царевой власти в нем, можно сказать, что нет.

— И как же начальство это терпит?

— Начальство — это штабс-ротмистр Бекорюков и благочинный.

Галактиону Романовичу главное, чтобы все было спокойно, чтобы до Костромы ничего лишнего не доходило. Оно и не доходит. В прошлом году купец Ингликов привез с Нижегородской ярмарки холеру. Сам Богу душу отдал, и еще двенадцать человек родственников перемерло. Так в Костроме по сию пору о том не знают…

— А благочинный?

— Ему просто деньги носят, чтобы не мешался. Ну, когда кто важный в село приедет, ему спектакль ставят; а так…

— Повезло благочинному.

Он и не мешается?

— Как татарин, ясак собирает и помалкивает. Целая волость от православия отбилась, и никому дела нет.

Между тем уже совсем рассвело. Лесная дорога была обустроена, и пегая лошаденка шла ходко. Только там, где тракт задевал край болота, колеса вязли в бурой жиже. Густо зудели комары, высокие кроны закрывали небо, создавая вечный сумрак. То и дело по обочинам попадались длинные словно бы брустверы, поросшие мхом. Щукин пояснил, что это остовы огромных сосен, упавших при большом пожаре 1839 года.

Тогда выгорело множество деревень и несчетное количество леса. Прошло сорок семь лет, но лес все еще хранил следы того страшного бедствия… Было прохладно и сыро. Ночью лил дождь, но песчаная почва впитала воду почти без остатка. Из чащи доносились звуки животной жизни. Раз дорогу перебежал северный олень; в другом месте высунулись из-за кустов лосиные морды. Прошел по обочине надменный глухарь, брюзгливо косясь на людей.