Дело Варнавинского маньяка

Алексей отдал должное любимому развлечению Титуса — покатался по дорожкам на безопасном велосипеде[75], сыграл с Варей и Грушей в городки, а вечером отправился в город. У ворот полицейского управления ему попался Бекорюков. Он усаживал в шикарную, обитую кожей и жестью, пролетку какого-то плюгавого господина с важным и капризным лицом. С другой стороны поручик Поливанов укладывал на пол экипажа корзины с провизией и вином.

— Ну… смею ли я надеяться, уважаемый Евгений Карлович?

— Безусловно, Галактион Романович. Я доложу его превосходительству в наилучшем виде.

— Эх! Ваши слова хоть в Библию, а наши и в татарские святцы не годятся. Благодарю за бесценные советы, они много облегчат мне управление!

— Обращайтесь, штабс-ротмистр. Я крупный специалист во многих вопросах. Ну… Трогай, Федот!

— Приезжайте почаще! Всегда рады! — успел еще крикнуть исправник, махнув фуражкой, и конь рванул. Как только экипаж скрылся за углом, штабс-ротмистр смачно сплюнул:

— Вот тварь! Такое чувство, будто помоев наелся!

— Это был ваш ревизор? — догадался Лыков.

— Да, губернский советник Ниродлюрцов собственной персоной. И как в таком недоростке столько го…на помещается?

— Но, судя по сцене расставания, объяснились вы с ним вполне успешно.

Бекорюков невесело рассмеялся:

— А то как же! Чай, не впервой. Вручил ему за обедом четыреста пятьдесят целковых да на дорожку насовал всякой снеди; за два дня не сожрет.

— Понятно. А чего это он в ночь поехал? До Костромы неблизко.

— Боюсь совсем упасть в ваших глазах, Алексей Николаевич, но уж признаюсь: я ему солдатку подвел. Такую, знаете, в соку… В Шуде проживает, в имении камергера Базилевского. К ней колбасник и полетел.

— Экий шалун ваш ревизор. И такие вот часто решают нашу с вами служебную судьбу!

— Да, самое обидное — зависеть от подобных плюгавеньких… Вы к Щукину?

— Хочу обговорить детали.

— В кабинете сидит, рапорт ваяет.

Действительно, Щукин обнаружился в канцелярии за написанием рапорта. Алексей быстро обсудил с ним все детали предстоящего розыска и ушел домой. В четыре часа утра сыскной надзиратель обещал за ним заехать, поэтому спать Лыков лег раньше обычного.

21.