Бог Ярости

Он даже бьет меня в грудь и пытается пнуть.

Но у него нет ни единого шанса. Может, он и в хорошей форме, но я гораздо крупнее.

Я прижимаю его к бортику ванны, упираюсь коленями по обе стороны от его бедер, удерживая на месте, и хватаю за руку.

— Не надо, Николай. Не надо! — он говорит тоном, которого я никогда раньше не слышал, весь разбитый и полный паники, прежде чем прошептать: — Пожалуйста, я умоляю тебя, не смотри на эту часть меня…

Не сводя глаз с его потерянных, я сдергиваю часы, отправляя их в полет по полу.

Конечно, на его запястье наклеен пластырь.

— Пожалуйста, — снова умоляет он, его рука в моей дрожит, сгибается, разгибается, выкручивается. — Пожалуйста…

Я срываю его одним движением, и весь воздух вырывается из моих чертовых легких.

Кожа покраснела над порезом, пересекающим линию запястья. Еще несколько старых порезов, расположенных горизонтально первому, методично нанесены так, чтобы их ширина не превышала ремешка его драгоценных часов.

Его рука замирает в моей хватке, и я смотрю на его лицо.

Он смотрит на воду, склонив голову и поникнув плечами.

Господи, мать твою.

Весь мой гнев исчезает. Вместо него во мне вспыхивает отвратительное чувство.

Гребаный страх.

Эти порезы от бритвы не были случайностью. Это был знак.

— Что это значит? — спрашиваю я незнакомым голосом. — Блять, посмотри на меня, Брэндон!

Он медленно поднимает голову, его губы дрожат.

— Ты резался? — мои слова негромкие, но они так оглушительно звучат в тишине. — Почему?

— Потому что я в полном дерьме, — его голос звучит как колыбельная смерти, мучительно и надтреснуто.

 — Потому что я смотрю на себя в зеркало и испытываю желание разбить его вдребезги. Потому что меня так долго преследовал горький вкус тошноты и ненависти к себе, что я не знаю, как жить без них. У меня все было хорошо, я притворялся и создавал фасад, так какого хрена ты все испортил? Почему ты пришел в мою жизнь и разрушил все стены, которые я возводил, и всю ложь, которую я себе говорил? Почему ты прикасаешься ко мне, как к красивому? Почему ты не ненавидишь меня, когда я не могу смириться со своим гребаным «я»?

— Я не могу ненавидеть тебя, малыш.

Это невозможно, — я поднимаю его запястье и провожу губами по краю пореза.

С его губ срывается хныканье, и он бросается на меня. Я пошатываюсь, но он удерживает меня на месте, обхватив руками.

Его пальцы впиваются в мою кожу, и мне становится больно, когда он прижимает меня к себе. Его дрожащее тело сливается с моим, и он тяжело дышит мне в шею.