Богатый. Свободный. (не) Мой

Меня приветствовали стены, окрашенные зеленой краской, холодильник, тумбочки, телевизор и казенная койка, застеленная изначально белвм постельным бельём, превратившимся от постоянных кипячений в нечто очень оригинального цвета.

Полинка сидела возле меня со стаканом в руках с жидкостью, которая мне так не понравилась, и обеспокоенно вглядывалась в мое лицо потрясающей красоты голубыми глазами с изящно изогнутыми густыми и черными как смоль ресницами.

Вопрос, где я, задавать не имело смысла. Ответ был очевиден – в больнице.

А вот сколько я здесь, было очень интересно.

– Давно я тут? – выговорила и сама поразилась.

Как ворона прокаркала. Неужели это мой голос? По сравнению с Полинкиным – жуть.

Чувства потихоньку возвращались в мое измученное болезнью тело. И от этого становилось хуже. Болело все.

– Ты неделю была без сознания, в бреду. Мы с Матвеем очень испугались, – ответила девушка.

Это было приятно, что они за меня волновались. Очень приятно. Хоть мне и не хотелось их волновать. Но неделя... Я мысленно застонала.

Мысли о Холодове попытались впиться в меня больными колючками, но я отогнала их. Не время сейчас переживать из-за этого.

Да и вообще, кто он такой, чтобы я из-за него переживала?

– Поль, а ты сама почему здесь? У тебя ведь работа, – спросила я, переключившись на свою жизнь.

Девушка улыбнулась.

Все-таки какая же она красавица! Удивительная. Не верится даже, что она реальная.

– У нас перерыв в съемках объявили. И я по Матвею очень соскучилась. Вот и прилетела. Очень вовремя. А то Матвей сам бы в больницу попал. Он ведь не отходил от тебя почти.

Чувство вины и благодарность сыну сплелись в один клубок. Эх, Олеся, Олеся, а ведь мать – ты. Взрослая тоже – ты. А заботится о тебе несовершеннолетний сын. Но ведь я не всемогущая, а тоже живой человек.

– Я вам все испортила, – вырвалось у меня с сожалением.

Полька отрицательно покачала головой и пожурила меня:

– Хватит глупости говорить. Главное, что с тобой все было в порядке. Давай я врача позову. Пусть тебя посмотрит.

Я печально вздохнула.

– Давай.

Доктор – невысокая женщина лет пятидесяти в колпаке на голове, из-под которого выбивались каштановые кудряшки, появилась минут через десять, внимательно меня осмотрела, послушала, спросила, на что я жалуюсь.