Близкие люди

Каблучки вернулись на ковролин, удалились, вновь приблизились и снова зацокали — Саша выскочила на лестницу.

Он видел внизу, в проеме, между полированными лестничными перилами, платиновые волосы и чувствовал, как оттуда веет чудовищным страхом, как могильным духом из склепа. Она потопталась на площадке, заглянула вниз, что-то пробормотала и изменившейся старушечьей походкой побрела к своей комнате.

Из осторожности — а может, из трусости — Степан постоял еще минуты две, потом пошел, но почему-то не вниз, а вверх, дошел до пятого этажа и оттуда вызвал лифт.

Саша? Саша?!

Лучшая из всех известных ему женщин. Единственная, кто не пугал и не мучил его.

Он сел в машину, запустил двигатель и отъехал за угол.

Толстые пальцы сами по себе барабанили по рулю, и он вдруг удивился, что у него такие толстые пальцы.

Леночка звала его жирной свиньей. Он и есть жирная свинья. Жирная трусливая свинья Он решительно достал телефон и набрал номер.

— Черный, — сказал он, когда ответили, — ты только меня не перебивай.

Он рассказал все, что видел и слышал, и приказал Чернову думать. После этого ему стало еще хуже, чем было.

«Сейчас я приеду домой, обниму Ивана, подышу ему в макушку, и все будет хорошо. Все будет хорошо. И на все остальное мне наплевать, мать вашу! Наплевать…»

* * *

Едва открыв дверь в квартиру, он понял: что-то случилось.

С ключами в руках он замер, как насторожившаяся собака, которая верхним чутьем пытается уловить, что не правильно в окружающем ее привычном мире.

Первое, что было совершенно не правильно, — это то, что где-то хохотал Иван. Не рыдал. Не орал. Не бился в истерике, а хохотал.

Второе — не работал телевизор. Степан не слышал ни сокрушительной стрельбы, ни политических новостей, ни воплей восторженных зрителей.

И еще чем-то пахло. Чем-то таким, отчего у него вдруг стало пусто и гулко в животе и показалось, что он немедленно умрет, если не съест этого… что так пахнет.

Забыв снять ботинки, зажав в кулаке ключи, осторожно, как сапер, боящийся нарваться на мину, он двинулся в глубь квартиры, заглядывая по дороге во все двери.

В Ивановой спальне горел свет. Иван, по-турецки скрестив ноги, сидел в кровати на одеяле и хохотал так, что время от времени заваливался на бок в приступе буйного восторга.

На полу, под торшером, тоже скрестив ноги, сидела — Степан закрыл глаза и пошатнулся — прибалтийская крыса Инга Арнольдовна и читала в лицах «Трое в лодке, не считая собаки».