Близкие люди

Эта рождественская картинка — женщина, с которой у него все так хорошо сложилось, и его сын, веселый и счастливый, только что вернувшийся с праздника, на его собственной кухне, где тепло и вкусно пахнет, и горит неутомительный легкий свет, и сияют глянцевыми боками яблоки в плетеной корзине, и осторожно крадется по черной полированной стойке рыжий фарфоровый кот, и распахнутая книга валяется на диване, и лоснится в переливающейся вазочке малиновый джем — была для Павла Степанова так же неуместна, чужда и кратковременно, как снег в мае.

И самое-самое главное — картинка не могла иметь к нему никакого отношения.

Он заглянул в чужое окошко, только и всего. Или нет. Он по ошибке забрел в чью-то чужую жизнь. Вовсе не его ждали в этой теплой и светлой кухне. Вовсе не он сделал всех такими счастливыми, и, пока еще никто не догадался об ошибке, он должен был обязательно предпринять что-то, куда-то уйти и увести их, разрушить фарфоровую сусальную иллюзию, поверить в которую было так соблазнительно просто.

На улице было влажно и холодно. Снег — вполне реально зимний, а вовсе никакой не майский — лежал на лавочках и деревьях, машины выплескивали с шоссе серую массу, как будто грязную мыльную пену. Иван первым делом слепил снежок и метнул его в ближайшее дерево. Снежок прилип к стволу с мокрым чавканьем.

— Красота какая! — восхитился Иван. — Пап, давай снежками бросаться!"

"Степан воспринял эту идею с неожиданным воодушевлением. Он не знал, что скажет Ингеборге, если хотя бы на минуту останется с ней наедине.

Она посмотрела в его замшевую спину, независимо пожала плечами и закурила сигарету.

Чего бы он ни напридумывал на этот раз, это его проблемы, так сказала она себе. Он или справится с ними молча, или поделится с ней, или они разрешатся сами собой. Она не станет приставать, выясняя, в чем дело. Уж на это-то ее прибалтийского здравого смысла вполне должно хватить.

Когда они добрались до ресторана, Иван был мокрым с ног до головы и таким же счастливым.

— Вы не сердитесь, Инга Арнольдовна? — заскулил он, подбегая. — Мне папа велел у вас спросить, не сердитесь ли вы?

— Вовсе нет, — ответила Ингеборга немножко слишком любезно, хотя Иван ровным счетом ни в чем не был виноват. Но даже прибалтийское терпение было не бесконечным. — А ноги у тебя такие же мокрые, как и все остальные части тела?

Иван так горячо стал уверять ее, что ноги у него совершенно сухие, что она моментально убедилась в своей правоте.