Белый шиповник

Ты знаешь меня с детства и не сделаешь мне плохо, не станешь мне противодействовать, ведь так?

– О нет! Пусть я лучше уподоблюсь грубому феодалу, но я не отступлюсь. – Он с остервенением тряс ее за плечи. – Надя, я люблю тебя, люблю больше себя, ты моя жизнь, мое счастье.

Оно далось мне с трудом, пощади же меня! Пощади свою мать, каково ей опять пережить твой уход с этим человеком! И как быть с мальчиком, не рвать же его на части?

В это время дверь гостиной отворилась, и вбежал Вася. Он был напуган криками, и губы его дрожали.

– Васенька, мальчик мой! – Надя вырвалась от мужа и простерла к сыну руки, но ребенок с плачем бросился к отцу и уткнулся лицом в его колени.

Катерина Андреевна охнула и схватилась руками за грудь. Надя подскочила к матери.

– Я умру, если ты покинешь нас, – прохрипела она, закатывая глаза.

Надя бессильно упала в кресло. Роев звонил в колокольчик, горничная металась с каплями, послали за доктором. Няня несла рыдающего Васю в детскую.

Глава тридцать вторая

На следующий день Надежда Васильевна очнулась от тяжелого забытья, заменившего ей сон, и ужаснулась содеянному.

Как теперь жить, как даже просто выйти из комнаты и посмотреть в глаза близким любящим людям? Постучалась горничная.

– Что маменька? – тревожно спросила Надя.

– Полегчало уже, докторовы микстуры, видать, помогли, – отвечала та. – Всю ночь их пили и плакали-с, а сейчас спят. А Владимир Андреевич не спали-с, у себя заперлись и не выходят, я стучала.

Надя вздохнула и побрела взглянуть на мать.

Катерину Андреевну уложили в гостиной на диване.

От звука шагов она открыла глаза и приподнялась на подушках. Надя пристроилась на уголке, не зная, что и сказать после вчерашнего.

– Утро вечера мудреней. Что надумала? – строго спросила мать.

Она редко так говорила с дочерью, и строгость тона горько уязвила Надежду Васильевну.

Точно нашалившую гимназистку ругают за проказы. А она-то надеялась, что уж мать-то определенно ее поймет и поможет.

– Не знаю, не знаю, мамочка! Только не жить нам теперь с Володей! Не могу я его тошнотворное благородство выносить!

– Сдается мне, что ты умом повредилась, девочка, – ворчливо продолжала Ковалевская.

 – Таких мужей, как твой, раз и обчелся! Не понимаешь, от чего отказываешься! Я уж и не говорю, как это гадко по отношению к Володеньке!

– Мама! Вы все о нем да о нем! Вы обо мне подумайте, маменька! Ведь я не люблю Роева, я Верховского любила все эти годы и люблю. Целыми днями думаю только о Евгении, ложусь и засыпаю с мыслями о нем.