Белая голубка Кордовы

До изумления долго.

Рановато, смущенно подумала она. Ох, рановато… Мерзавка Танька!

Вечером она велела сыну принести из сарая пыльную раскладуху с тремя бренчащими пружинами и продавленным брезентом. Молча выбила ее жесткой ладонью, раскинула рядом с тахтой, застелила чистым бельем.

— Мам… — выдавил Захар, наблюдая за ее сноровистыми руками. — Ты чего, мам?..

— Все, сынок, — проговорила она мягко, — ты ведь уже взрослый.

Они одновременно подняли головы и глянули друг другу в глаза. И он понял, что она знает, залился темной горячей кровью… и подчинился.

Но под утро, проворочавшись на скрипучей раскладухе без сна, воровато заполз под мамино одеяло. Лечь на свое привычное место, голова к голове с мамой, — не посмел. Виноватый, оскверненный, проклятый навеки, тихонько лег к ней валетом, по-детски подложив под голову ладони.

Утром, как всегда явившись будить своих беспробудных пожарников, дядя Сёма застал странную картину. Эти двое спали крепчайшим утренним сном. Только Зюня лежал почему-то головою к Риткиным ногам, во сне прижавшись щекой к босым материнским ступням.

Дядя Сёма вздохнул, постоял, постоял над ними… и вышел.

И еще целый месяц мучительно длилась летняя жара, стекая изнурительным потом по рукам, ногам, между грудями, по животам… так, что им с Танькой пришлось укрываться в подвале, где было не только не жарко, а даже холодно.

— Ледяная, — деловито сообщала она, трогая ладонью кирпичную кладку подвальной ниши.

И Захар снимал с капустной бочки большой серый щит, вдвигал его в широкую стенную нишу, нырял туда и шептал, протягивая руки:

— Иди!

Когда, наконец, в августе Танька уехала выходить замуж за своего сокурсника, он вздохнул с облегчением.