Принадлежать им

Я ему не говорю, само собой, про то, что происходит, но Артемке и не требуется. Он меня легко считывает.

Но сейчас, боюсь, что слишком много прочитает в моих глазах, а потому смотрю в экран ноута, там как раз грузится наша с Даной и Сказочником прога. Идеальный инструмент для того, чтоб понять структуру изнутри, не дожидаясь, пока заказчик даст все разрешения или сведет со своими людьми. Времени экономится — вагон.

Параллельно всплывает диалоговое окно.

Сказочник, как обычно, немногословен, ни привет, ни пока. Тупо файл с правками.

Хороший спец.

Тоже, если бы не Дана, то его бы мы не заполучили.

Каждый раз, стоит мне вспомнить про нашу игрушку, в голове — красно-черные всполохи. И мир в это мгновение окрашивается настолько интенсивно, что не понять, где реальность, а где — мои фантазии. Учитывая, что думаю я о Дане постоянно, то понятно, что в башке моей давно уже стоп-сигнал включен. И бьет изнутри тревожным кодом: бац, бац, бац. Черное. Красное. Черное. Красное.

Я понимаю, что еще чуть-чуть — и не будет уже черного.

Только она.

Я не хочу к ней возвращаться, хотя состояние это мне приятно. Как мазохисту приятна его боль. Она разрушает. А он, понимая это, в кайфе.

Проблема только в том, что мир вокруг не в кайфе от тебя, маньяка гребанного.

Миру не нравится иметь рядом с собой расторможенного полностью, кровожадного придурка, способного в любой момент сорваться в лютый трешак.

Отец удивился тогда, да-а-а…

Он думал, что всегда будет самым сильным, доминирующим зверем в стае, привык к безусловному подчинению.

Мы и были с Артемом псами. Готовыми на все. Ненавидящими своего хозяина, но и в голове не державшими возможность ему не подчиниться.

Папаша, как и многие психопаты, был отличным психологом. Он четко выдрессировал нас, заражая своим красно-черным видением мира.

Для меня тогда эти цвета были естественными. Самыми понятными.

А потом…

Потом отец перешел черту.

Поверил в себя, в свою непогрешимость.

И сделал то, чего делать ни в коем случае нельзя.

Забрал у нас с братом то единственное, что вообще имело ценность в этом мире. За что мы цеплялись, как сумасшедшие.

Маму.

И мир для меня на долгий год стал красным. Равномерно ярко-красным, словно кровью залитым.

Так, наверно, и остался бы, если б не Артем, которому тоже пришлось охрененно плохо.

Но он, в отличие от меня, был нормальным.

И все разрулил.