Замок из песка

Если бы не его больная нога, я была бы на сто процентов уверена, что в Праге мы просто оглохнем от аплодисментов. Учитывая травму, уверенности оставалось процентов на девяносто… А вот Алексей ужасно комплексовал по моему поводу.

— Все сорвется! Все сорвется! — стонал он, мотаясь по комнате из угла в угол. — Все равно рано или поздно поймут, что ты — не Серебровская. Рыбаков скоро возвращается, он Настю в лицо знает…

— Ну и что? — холодно спрашивала я, уже несколько подуставшая от его постоянной раздражительности.

— О па-де-де думать? А о том, куда мы лететь будем, когда все откроется, — забыть?

— Слушай, это ведь с самого начала была твоя идея!

— Да, моя! А теперь ты от меня отвязаться хочешь, поэтому и про колено постоянно напоминаешь?.. Я из тебя Серебровскую сделал, а потом, естественно, не нужен стал?

Я мысленно считала до десяти, чтобы не заорать, заставляла себя вспомнить о том, что Иволгин сейчас просто больной, несчастный человек, а потом спрашивала:"

"— Значит, по-твоему, можно быть или Серебровской, или никем? С ее фамилией я балерина, а со своей — так, сплошное недоразумение?

— Естественно, недоразумение! — кричал он, коротко и яростно ударяя кулаком в стену.

Я уходила в ту же самую ванную плакать, а Алексей, виноватый и раскаивающийся, через несколько минут начинал стучать в дверь и просить:

— Ну прости меня, пожалуйста, Маша… То есть Настя. Извини, а?

И было совершенно неясно, какую Настю он имеет в виду: на этот раз все-таки меня или свою Серебровскую?

Впрочем, вопрос, зачем я притащилась в Москву, тревожил не только Иволгина, но и кое-кого еще. Ирка Лапина, похоже, поставила своей целью доказать, что сделала это я совершенно зря.

— Ну-у, для Сусловой это, конечно, просто отлично, а вот для Серебровской, простите, — лажа!

Правда, в последнее время Лобов стал довольно резко ее одергивать, да и я, стараниями Иветты Андреевны, давала все меньше и меньше поводов для критических уколов.