Восемь жизней

Она вообще мало о чем знала, но многое умела — ходить, бегать, пользоваться туалетом, соглашаться и возражать, развязывать — завязывать, застегивать — расстегивать, отпирать — запирать. Когда применять эти навыки, она, конечно, не понимала. Однако, если что-то, происходящее с ней становилось невыносимым, поступки случались сами собой, без побуждения со стороны.

Тетя Марина не приходила, и ждать ее не было никаких сил. В памперсе накапливались жара и влага, лицо чесалось, ноги и руки болели. Девочка непроизвольно двигала конечностями, вырывалась и стонала.

Если бы присматривающая за ней медсестра не спала мертвецки пьяная, она бы не оставила без внимания этот жуткий, хотя и привычный вой. Пряжки на ремнях были обычными, как застежки на сандалиях. От сильных постоянных рывков они давно расшатались, «расхлябались», как выражался доктор Зернов. И одна, правая верхняя, не выдержала — расстегнулась. Выпростав одну руку, Надя без труда освободила другую, ноги… Ей хотелось пить, но Марина с поильником так и не появилась. Шаг за шагом маленькое чудовище в памперсе обходило свою новую тюрьму. Нет, не для того, чтобы попрощаться или затаиться — просто оно не знало, куда двигаться. Вот тетя Марина лежит, не встает, не говорит, не мажет ей лицо и не меняет переполненный памперс. А рядом с ней — стакан, большой стакан, и в нем что-то, что можно пить. Уже давно Надю поили из трубочек или специальных поильников с узким хоботком. Но она или помнила, или догадалась, что делать с емкостью, в которой есть жидкость. Пахло желанное питье плохо, невкусно. Но измученный высокой температурой и жаждой ребенок все-таки умудрился сделать несколько глотков до первого рвотного позыва. Потом уронил стакан. В уже безумной голове все напрочь перемешалось и запуталось.

Надя не убежала из неволи от своих мучителей, она после недетской дозы виски просто опьянела и двинулась, куда ноги вели."

"Если бы Кирилл не так испугался, он, возможно, заметил бы в десятке метров от дома клок памперса на колючем кусте, брызги алкогольно-лекарственной блевотины на камнях и листьях, едва заметные следы крови там же — ребенок поранил подошву об осколок камня.

Но доктор Зернов, хороший оперирующий стоматолог, мастер смелых хирургических решений, оказался трусом и плохим следопытом. Он не решился искать пропажу сам, просто сел возле пьяной Марины, обхватил руками голову и стал ждать.

Пять минут, двадцать пять, тридцать… Невозможно, невероятно в этой ситуации — но Зернов тоже уснул.