Волшебство любви

Эдвард чувствовал себя так, словно вместе с ней из комнаты исчез весь воздух. Он едва добрался до стула — колени подгибались. Уронив голову на руки, он сжал виски, отчаянно пытаясь заставить себя думать, но думать он не мог. Он чувствовал себя несчастным, беспомощным. В голове не было ни одной мысли, ни единого плана, даже самого неудачного, и от этого у него опускались руки.

Он подождал час, затем отправил Франческе записку. Просто записку, в которой спрашивал, может ли он навестить ее на следующий день.

Он велел слуге дождаться ответа, даже если ему придется простоять в ожидании всю ночь, но тот ответ, что принес ему посыльный, оказался даже хуже отсутствия всякого ответа. Она просила его не приходить. И больше там ничего не было — ни «прощай навсегда», ни упреков, ни даже еще одного предложения объясниться, защитить себя, вступив с ней в спор… Ничего.

Эдвард провел бессонную ночь, просидев у камина, глядя в огонь. Он пил лучший бренди отца, спрашивая себя, как же ему теперь быть.

В конечном итоге он придумал для себя три выхода, ни один из которых не сулил ничего хорошего.

Первый состоял в том, чтобы ждать, когда Франческа согласится увидеться с ним вновь. То есть надеяться на то, что она пожелает с ним увидеться. Ему не нравилась эта тактика. Каждый день ожидания станет для него пыткой. Он всю жизнь гордился своим терпением и выдержкой, но перспектива выжидать, когда его позовут, хотя его могли не позвать никогда, могла сломить дух самого выдержанного из смертных.

Второй вариант состоял в том, чтобы ворваться в ее дом и излить ей душу, объяснив все свои тайные и явные мотивы. Он мог бы, стоя у нее подокнами, кричать о том, почему он так поступил, пусть даже собрал бы вокруг себя толпу зевак и прослыл сумасшедшим — если она выставит его за дверь. И при этом молиться, что она даст себе труд его выслушать и то, что она услышит, заставит ее простить его. Но такое поведение могло вызвать у нее реакцию прямо противоположную ожидаемой — он мог оттолкнуть ее такими столь несвойственными ему поступками, и она больше никогда не станет с ним говорить.

Эдвард никогда прежде не навязывал своего общества леди и не был уверен, что способен на это. Если она разрыдается и потребует, чтобы он ушел, он, вполне возможно, пойдет и утопится в Темзе.

Тогда оставался третий план, который ему нравился ничуть не больше, чем два предыдущих.